Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Введение
121
Тема же «вековечной, священной тоски» — одна из важнейших во всем творчестве писателя, и так же шиллеровская по происхождению. Это — мечта о восстановлении на Земле золотого
века — и в то же время прямое развитие идеи красоты, получающей,
таким образом, не только эстетический, но и религиозный смысл.
Еще в Инженерном училище Достоевский внимательно читал
«Письма о Дон Карлосе» Шиллера и его юношеские «Философ-
ские письма». В письме брату Михаилу от 30 сент. 1844 года Федор задается необходимостью перевести теоретические работы
Шиллера, заодно издав русский перевод «Дон Карлоса» с приложением «Писем о Дон Карлосе», а далее приступить к переводу
статьи «О наивной и сентиментальной поэзии». Все данные теоретические работы, как мы увидим далее, оказали прямое влияние
на эстетику и философию писателя.
Появлялись заметки о Шиллере постоянно и на страницах
журналов М. М. и Ф. М. Достоевских. В 1861 г., когда журнал
«Век» в связи с изданием сочинений Шиллера под редакцией Н. Гербеля пренебрежительно отозвался о нем («Мы не слишком высоко ставим Шиллера как поэта и особенно как историка и фило-
6
софа»
), «Время» резко осудило выступление «Века» в заметке «Нечто о Шиллере», написанной Н. Н. Страховым и Ф. М. Достоевским.
В 1864 г. на страницах «Эпохи» (№ 11) печатается обширная лекция Куно Фишера «Самопризнания Шиллера», рассматривающая
идейную эволюцию творчества Шиллера с 1782 по 1789 г. Эта
статья примечательна своей концептуальной ценностью, поскольку была сознательно выбрана редакцией журнала и, следовательно, отражает представление о Шиллере Достоевского в начале
х гг. Основополагающей чертой Шиллера К. Фишер считает
1860
–
«любовь к великому, стремление к возвышенному», которая и
«сделала его поэтом»,
7
и раскрывает его мировоззрение через антиномию идеала «природного» («идиллического», «мечтательного») и идеала «исторического» («героического», «величественного»), которые борются в душе всех главных героев шиллеровских
драм, отображая тем самым внутреннюю драму самого поэта.
Первоначальное восприятие Шиллера Достоевским точно и
ёмко охарактеризовал Г. М. Фридлендер: «Слова “Шиллер” и
“шиллеровщина” в устах Достоевского потеряли свой первоначальный узколокальный смысл, приобрели новое звучание, стали
6
Век, 1801, № 1. С. 38.
7
Эпоха, 1864, № 11. С. 2.
122
Достоевский и Шиллер
своего рода “вечными” культурно-историческими обобщениями
большой емкости и силы. Реальный мир поэзии Шиллера, благородные и мечтательные тирады его героев, философские мотивы
его баллад — все это слилось в сознании Достоевского в единый,
устойчивый смысловой комплекс, в известной мере восходящий к
реальному творчеству Шиллера и вместе с тем обогащенный и
усложненный наблюдениями романиста над “текущей” русской
действительностью и ее философско-психологическим анализом.
Это-то свойственное Достоевскому обобщенное культурноисторическое истолкование творчества Шиллера как явления, собравшего в себе, как в едином фокусе, целый комплекс идей и настроений, характерных в той или иной мере для всего современного ему человечества, сделало великого немецкого поэта литературным “спутником” Достоевского и его героев» [Фридлендер: 282].
Шиллер и Достоевский совпадали в главной идейной установке своего творчества: восстановить нравственную и духовную
целостность человеческой личности, разрушенную эпохой Просвещения (для Достоевского — и Новым временем как ее духовным наследием). Шиллер крайне резко отзывался о Просвещении,
особенно после разочарования во Французской революции: «Просвещение <...> есть чисто теоретическая культура и оказывает, в
общем и целом, столь мало облагораживающего влияния на жизненные взгляды, что гораздо более способствует тому, чтобы повреждение [человеческой души] возвести в систему и сделать
еще более неисцелимым» [из письма герцогу Фридриху Христиану
фон Аугустенбург от 13 июля 1793. — NA 26; 263].
Словно отзывается Шиллеру Достоевский в «Записках из
подполья»: «…все эти прекрасные системы, все эти теории разъяснения человечеству настоящих, нормальных его интересов с
тем, чтоб оно, необходимо стремясь достигнуть этих интересов,
стало бы тотчас же добрым и благородным, — покамест, по моему мненью, одна логистика!»
8
(5; 111).
Из-за одностороннего рационального развития, «дух времени», по Шиллеру, колеблется между развращенностью («расслабленностью») высших классов и разнузданностью («дикостью»)
низших. «Шиллер разграничивал “рассудок” и “псевдорассудочность” («Vernüfteley» [NA 20; 321]) и отчетливо осознавал, что
8
Достоевский здесь критикует современные ему социалистические теории и
позитивизм, но они понимаются им прямым продолжением материализма и рационализма европейского Просвещения.
Введение
123
просвещение должно затрагивать не только голову, но и сердце»
[Schulz 2010:
18]. «Культура не только не освобождает нас, но,
напротив, развивает в нас и новые потребности, соотвeтствующие
новым силам. Физические оковы связывают нас все сильнeе и
сильнeе, боязнь потери уничтожает даже пламенное стремление к
совершенствованию» [IV; 299].
Достоевский полностью присоединяется к этой критике «отвлеченного» человека, «усиленное самосознание» которого не
приближает к нравственному идеалу: «И что такое смягчает в нас
цивилизация? Цивилизация вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и... решительно ничего больше. А через
развитие этой многосторонности человек еще, пожалуй, дойдет до
того, что отыщет в крови наслаждение. Ведь это уж и случалось с
ним. Замечали ли вы, что самые утонченные кровопроливцы почти сплошь были самые цивилизованные господа, которым все эти
разные Атиллы да Стеньки Разины иной раз в подметки не годились <...> По крайней мере, от цивилизации человек стал если не
более кровожаден, то уже, наверно, хуже, гаже кровожаден, чем
прежде» (5; 112).
«Отбросив кантовское противопоставление долга личной
склонности, <...> Шиллер раз навсегда отказался от того, чтобы
ущерб, приносимый каждой отдельной личностью развитием
культуры, оправдывать ссылками на выигрыш, который, несмотря
на этот ущерб, получает общество в целом»
9
(«Неужели же, одна-
ко, назначение человека состоит в том, чтобы ради известной цели
пренебречь самим собою? Неужели же природа ради своих целей
отнимает у нас совершенство, которое предписывается нам природою разума? Итак, неверно, что развитие отдельных сил должно
влечь за собой пожертвование целостностью» [«Письма о эстетическом воспитании…» IV; 302]).
Если Шиллер намеревался «уничтожить разделение внутри
человека» [IV; 303], то Достоевский формулировал свое творческое кредо как: «При полном реализме найти в человеке человека» (27; 65). Однако если Шиллер думал, что это осуществимо
через «эстетическое воспитание», Достоевский видел «восстановление падшего человека» возможным только в христианстве.
Таким образом, обоих мыслителей можно считать убежденными религиозно-этическими персоналистами, отстаивающими само-
9
Асмус В. Ф. Шиллер как философ и эстетик // Ф. Шиллер Собр. соч. в 7 т. Т. 6.
М.: Худ. лит–ра, 1957. С. 679.
124
Достоевский и Шиллер
ценность и свободу каждой отдельной личности, однако не в
смысле ее романтической исключительности и волюнтаристской
самодостаточности. Человек, в силу своего высшего предназначения, должен «свободно» прийти к нравственному и духовному
идеалу и сформировать из себе подобных идеальное общество,
что неизбежно будет означать и оптимизацию государственного
организма. По утверждению Шиллера, «всякое улучшение в политической сфере должно исходить из облагороженного характера» [IV; 304]. Достоевский мыслил свой духовный идеал в образе
русского народа-богоносца, который, при полной реализации своих духовных сил, выскажет свою заветную идею «всечеловеческого единения» во Христе и братской любви и явит миру новую,
преображенную Россию, способную повести за собой духовно все
европейские народы.
10
Примечательно, что у Шиллера есть незаконченный набросок
стихотворения, впоследствии названный «Немецкое величие»
(«Deutsche Grösse» ≈1801), где поэт приписывает немецкой нации
,
те же уникальные качества, что впоследствии Достоевский русскому народу: пребывая в политической раздробленности, немцы
могут покорить Европу своим «нравственным величием»; благодаря их долгому культурному созреванию и «всеевропейской отзывчивости», на них лежит особая миссия «всечеловеческого предстательства» — духовного объединения Европы и завершения эволюции человечества. «Германство есть, таким образом, трансполитическая, чисто духовная, гуманистически всемирная идея».
Abgesondert von dem Politischen hat
der Deutsche sich einen eigenen Wert
gegründet, und wenn auch das Imperium untergegangen, so bliebe die
deutsche Würde unangefochten. Sie ist
eine sittliche Größe, sie wohnt in der
Kultur und im Charakter der Nation,
Обособленно от политики, немцы
выработали свою собственную ценность, и даже если Империя падет,
немецкое достоинство останется неоспоримым. Оно в нравственном величии, в культуре и характере нации,
независимо от ее политической судьбы.
11
10
Ср. речь князя Мышкина: «…откройте русскому человеку русский Свет,
дайте отыскать ему это золото, это сокровище, сокрытое от него в земле! Покажите ему в будущем обновление всего человечества и воскресение его, может
быть, одною только русскою мыслью, русским богом и Христом, и увидите,
какой исполин могучий и правдивый, мудрый и кроткий вырастет пред изумленным миром, изумленным и испуганным, потому что они ждут от нас одного
лишь меча, меча и насилия» (8; 453).
11
Borchmeyer, Dieter Was ist deutsch? Variationen eines Themas von Schiller über
Wagner zu Thomas Mann // Eichstätter Universitätsreden. Eichstätt 2010. S. 7.
Введение
die von ihren politischen Schicksalen
unabhängig ist.
<...>
Ihm ist das Höchste bestimmt, [die
Menschheit die allgemeine, in sich zu
vollenden und das Schönste, was bei
allen Völkern blüht, in einem Kranze
zu vereinen] Und so wie er in der Mitte
von Europens Völkern sich befindet,
So ist er der Kern der Menschheit, Jene
sind die Blüte und das Blatt.
<...>
Das ist nicht des Deutschen Größe
Ob zu siegen mit dem Schwert,
In das Geisterreich zu dringen
Männlich mit dem Wahn zu ringen
Das ist seines Eifers wert.
<...>
Wenn der Zeiten Kreis sich füllt,
Und des Deutschen Tag wird scheinen
Wenn die Sch[aren] sich vereinen
In der Menschheit schönes Bild!
[NA 2/I; 431–433].
<...>
[Немцу] определено высшее — завершить в себе все развитие человечества, и прекраснейшее, что
расцвело в остальных народах,
соединить в одном венце. И так же,
как [немецкий народ] помещен в самой середине Европы, так он есть
[плодовая] косточка человечества, а
остальные народы — цветки и листва.
<...>
Не в том величие немцев,
Чтобы побеждать мечом:
Стремиться в царство духа,
Мужественно бороться с безумием,
Вот чем ценно их рвение
<...>
Когда исполнится круг времен,
Придет день немца,
Когда народы соединятся
В прекрасный образ человечества!
(перевод мой — А. К.).
125
На идейную близость этого наброска к Пушкинской речи
Достоевского обратил внимание Томас Манн, который предположил, что национальная идея Достоевского сложилась под пря-
:
мым шиллеровским влиянием [Слово о Шиллере. — Манн
594].
593
–
Совпадения действительно кажутся разительными. Вот,
Т. 10:
к примеру, формулировки из пушкинской речи:
Ибо что такое сила духа русской народности как не стремление ее
в конечных целях своих ко всемирности и ко всечеловечности?
<...> Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропей-
ское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне рус-
ским, может быть, и значит только (в конце концов, это подчеркните)
стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. <...> Для на-
стоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени
так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли,
потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобре-
тенная, а силой братства и братского стремления нашего к вос-
соединению людей (26; 147).
126
Достоевский и Шиллер
На самом деле, Достоевский вряд ли был знаком с «Немецким
величием».
12
Тем более удивляет близость мыслителей или общая
проникнутость Достоевского творчеством Шиллера, позволившая
ему воссоздать мировоззрение поэта в целостности. Достоевскому
были доступны, например, ксении «Немецкое государство» («Das
deutsche Reich» 1796), «Немецкий характер» («Deutscher
Nationalcharakter» 1796), в которых Шиллер уже вплотную подхо-
,
,
дит к своему центральному понятию немецкой «культурной нации» («Kulturnation»), не выраженной как политическая сила и
распространяющей свое духовное влияние за пределы конкретных
государственных границ.
Много взял Достоевский и от Шиллера-художника, с его характерными чертами движения «Sturm und Drang», которого привлекали те же герои — страстные искатели идеала с «возмущенным» сознанием, погруженные в экзистенциальный кризис трагическим стечением обстоятельств, роковыми страстями или дерзкими идеями.
Не случайно Томас Манн, проницательный знаток как немецкой, так и русской литератур, «объединял», «в силу глубоких духовных, нет, лучше сказать глубоких естественных причин, с одной стороны Шиллера и Достоевского, а с другой — Гете и Толстого» [Гете и Толстой. — Манн: Т. 9:
491]. Если в последних
Манн видел универсальных, «природных» гениев, то Шиллера и
Достоевского он сближал как гениев трагических и «болезненных», «испытывая» «глубокую мистическую робость» — «перед религиозным величием отверженных, перед гением как болезнью и перед болезнью как гением, перед теми, кто отягощен проклятием и
12
Набросок был впервые (и единственный раз при жизни Достоевского) опуб-
ликован в Полном собрании сочинений Ф. Шиллера в 15 томах в 1871 г.
(Schillers sämtliche Schriften. Historisch-kritische Ausgabe. Hrsg. von Karl Goedeke.
15 Bde. Stuttgart 1867–1871. Bd. 11. (1871). S. 410–414). Этого собрания сочине-
нии не было в библиотеке Достоевского, где имелось более раннее двухтомное
немецкое издание (См.: Библиотека Ф.М. Достоевского: Опыт реконструкции.
Научное описание. СПб.: Наука, 2005. С. 241). Таким образом, чисто теоретически возможности знакомства Достоевского с этим текстом нельзя исключать,
хотя практически нет свидетельств о том, что Достоевский приобрел в Германии
данное издание или работал бы с ним.
Историю реконструкции и публикации «Немецкого величия» см.: Richter,
Thomas Textkonstitution als Interpretation — Schillers Gedichtentwurf «Deutsche
Grösse» und seine Instrumentalisierung im Kaiserreich. In: Henkes Chr. (ed.)
Schrift — Text — Edition. Tübingen 2003. S. 201–212.
Введение
127
одержимостью, в чьей душе святой неотторжим от преступника»
[Достоевский — но в меру. — Манн: Т. 10: 328
].
В очерке «Слово о Шиллере» Манн выделяет у драматурга ту
же «характернейшую черту», которая определяет и поэтику Достоевского: «тягу ко всему исключительному, фантастическому, кото-
рая так своеобразно сочетается с его возвышенным строем мыслей» [Слово о Шиллере. — Манн Т.10:
: 549].
При распространении
описания сходство становится еще более выразительным: «пристрастие ко всему необычайному, к психологическим загадкам, к
тем «крайностям» — гибельным добродетелям и благородным
преступлениям», «способность воспламеняться “чудовищным величием” похитителя короны», «тяга к анналам человеческих заблуждений и редкостных пороков, к хронике уголовных происшествий» [Манн: Т. 10: 548].
Манн также обращает внимание, что сам Шиллер любил на-
зывать «Разбойников» не драмой, а «драматическим романом»
: 557], что реверсивно перебрасывает мост от его драм к
[Манн
прозе Достоевского, в которой традиционно обнаруживают драматические элементы. Не обусловлены ли они сильнейшим впечатлением в юности от шиллеровских драм? Действительно, эти
драмы будто предвосхищают многие художественные принципы
прозы «пятикнижия»:
1) Действие у Шиллера строится на конфликте между
романтически яркими, сильными и страстными характерами,
способными как на подвиг, самопожертвование, так на
преступление или измену. Ни одна драма Шиллера не
обходится без целого ряда трагических смертей: казней,
убийств или самоубийств. Именно так, на преступлении и
насильственной смерти героев строит сюжеты своих романов и
повестей Достоевский, что резко контрастирует с
«психологической» русской прозой середины XIX в.
2) Героические натуры персонажей зачастую показываются
Шиллером в парадоксальной амбивалентности, например,
когда в прошлом героический, благородный характер (Карл
Моор, Фиеско, Валленштейн, Поза) внезапно совершает
трагическую ошибку, злодеяние или предательство, приводящее к
преступлениям, не утрачивая полностью расположения читателей
и без нарушения логики характера, ибо творится из лучших
побуждений. Даже злодей (как Франц) может пылко раскаяться
и если не возбудить сочувствия у зрителя, то вызвать у него
переживание катарсиса. Для Достоевского так же типичны
128
Достоевский и Шиллер
амбивалентность характеров героев и импульсивная
непредсказуемость их поступков. К. Фишер в статье
«Самопризнания Шиллера» делал особый акцент на
противоречивости характеров Шиллера и его поэтике
«контрастов».
13
Эти же черты лежат в основе психологизма
Достоевского.
3) В пьесах Шиллера, в соответствии с поэтикой «Sturm und
Drang», многократно усиливается экспрессия речевого
дискурса, причем монологи не уступают в напряженности
диалогам, благодаря силе выражения в них идей и эмоций (так,
«Разбойники» выстраиваются вокруг/ради ключевых
монологов Карла). Шиллер зачастую пренебрегает
достоверностью мотивировок, приводящих героев к кризису,
но искупает это правдивостью и страстностью их
самораскрытия перед зрителями. В свою очередь, в прозе
Достоевского речевой дискурс (как правило монологический)
абсолютно преобладает над описаниями, и его экспрессивность
также создает колоссальное драматическое напряжение,
усиливаемое дополнительно символическими театрализованными
жестами (коленопреклонениями, поцелуями, плевками,
пощечинами и т. д.).
4) Важное отличие Шиллера от современной ему драмы
состояло в том, что его главные герои были движимы не
только силою страстей, но и идеями — политическими,
этическими и религиозными. (У Шекспира таковым был лишь
Гамлет, возможно, повлиявший на немецкого драматурга).
Именно это свойство шекспировских драм было в высшей
степени востребовано Достоевским и впоследствии сильно
развито: вспомним, что число героев, движимых своей
«высшей» идеей (а также и число героев, способных эти идеи
воспринять), неуклонно возрастает от одного романа
«пятикнижия» к другому.
13
«Вообще (да простят мнe это общее замeчание) в натурe Шиллеровой Фан-
тазии и в основe его гения — чувствовать и творить в резких контрастах: это
отражается вообще в сильно выдающейся особенности его стиля. Даже его проза
имeет тот же характер. Все, за что он берется, он представляет рассeченным
обоюдоострым лезвием, разложенным, противопоставленным, и контрасты возникают удивительно, не как дeло тщательно раздeляющего дихотомического
ума, но в легкой, непринужденной игрe Фантазий». — Фишер К. Самопризнания Шиллера // Эпоха, 1964. № 11. С. 23.
Введение
129
5) Борьба идей и страстей помещается Шиллером в прозаиче-
скую реальность «мещанских» драм и сцен, в стихию «низкой»
разговорной речи. У Шекспира при погруженности в быт могли разыгрываться лишь комические сцены, а у Шиллера «высокое» и «низкое» даются в причудливом смешении.. Особенно
ощутимо это в «Разбойниках»: уже в первом действии в корчме на саксонской границе будущие разбойники, включая Карла Моора, произносят риторически сложные речи, спорят о морали и вере. Так создается особенная развязная и отчаянная
атмосфера — с противостоянием героя презренному миру, при
одновременном его невольном вовлечении в пошлую «среду»,
благодаря чему складывается парадоксальный стиль философствования: возвышенный до надрыва, но с неотвязной издевкой над собой, когда трагический пафос перебивается «низменными» темами. Именно так написаны все сцены с разбойничьей шайкой, а затем «Коварство и любовь», «Лагерь Валленштейна».
6) Философские споры и монологи в «грязных трактирах»
(шире — в неустроенной, прозаической обстановке) станут для
Достоевского характерологической чертой и излюбленным занятием «русских мальчиков». Вспомним хотя бы первый роман
«пятикнижия» — «Преступление и наказание», где имеется
сразу четыре сцены в трактире, всякий раз сопряженные с предельным самораскрытием героев.
Таковы, в самом общем виде, пересечения между поэтикой
Шиллера и Достоевского, при том, что родовые различия прозы и
драматургии остаются, разумеется, неотменяемыми.
Далее мы остановимся на важнейших идейных и образных
перекличках двух авторов.
По мнению А. Лингстад, в литературном воздействии Шиллера на Достоевского можно выделить три большие фазы: восхищенное приятие (докаторжное творчество); отторжение, пародия
на «шиллеризм» (60-е годы); творческая ассимиляция («Идиот»,
«Бесы», «Братья Карамазовы») [Lyngstad: 110].
130
Достоевский и Шиллер
I. Идеалы
Какая красота спасет мир?
К Шиллеру восходит одно из программных философских утверждений Достоевского о том, что «мир спасет красота», прозвучавшее в романе «Идиот». Шиллер развивал эту мысль в «Письмах об эстетическом воспитании человека», предлагая проект совершенствования рода человеческого под воздействием искусства, преображающей силой красоты, без чего ему казались «преждевременными» и «химеричными» какие бы то ни было общественные преобразования. «Красоту нужно понять как необходи-
мое условие бытия человека» [IV; 308] — решительно постули-
рует он. «Надо восстановить утраченную гармонию личности и
общества, образцы которой дает нам античность, уничтожить
«разделение внутри человека», вернуть его первоначальную целостность. Только искусстве, утверждает Шиллер, способно привести человека и человечество к счастливому «нравственному состоянию» духа без подавления его физической природы, так как
сама красота — пример сосуществования этих двух начал. Наблюдая жизнь, запечатленную в произведении искусства, человек
участвует в ней на условиях игры, то есть без личной заинтересованности, бескорыстно, приобретая опыт объективного отношения к явлениям. Не прибегая к насилию, к подавлению естественных наклонностей человека, а напротив, содействуя расцвету всех
его духовных сил, искусство воспитывает гражданина, подготавливает его к практической жизни. Таково утверждаемое Шиллером великое формирующее воздействие искусства».
красоту в искусстве, человек приближается к пониманию собственной, вложенной в него замыслом Творца: «Всякое
воспринимаемое мною совершенство становится моею
собственностью; оно доставляет мне радость, потому что оно
мне свойственно, я стремлюсь к нему, потому что люблю
самого себя» [Философские письма. — IV; 233].
По утверждению Шиллера, эстетическая культура пробуждает «энергию характера», которая «представляется наиболее дейст-
1
Созерцая
1
Асмус В. Ф.
тура, 1957. С. 758.
Комментарии //
Ф. Шиллер
Собр. соч. в 7 т. Т. 6. М.: Худ. литера-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]