Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Проблематика творчества 1845–1865 годов
31
II. Эволюция понимания радости и счастья
у Достоевского
Проблематика творчества 1845–1865 годов
Теперь рассмотрим вкратце концепты радости/горя отдельно
в каждом исследуемом произведении.
«Бедные люди
лексем обоих спектров, что обусловлено во многом поэтикой сентиментализма, но в целом демонстрирует изначальную первостепенную значимость темы счастья для начинающего писателя. Все
повествование БЛ строится на непрерывном нагнетании горя и
томительных состояний в жизни героев. Главной, всячески варьируемой темой БЛ является предопределенность страдания, обу-
словленная самим хронотопом Петербурга и жанром петербургской повести.
ты» от счастья: всегда есть несколько причин, почему оно не могло бы состояться, и даже если бы оно состоялось, все равно бы
обернулось несчастьем, что подтверждает финал. Герои с преувеличенным восторгом пытаются радоваться жизненным мелочам
(хороший солнечный день, горшочек герани),
истинное счастье оказывается «убито», даже не начавшись: как в
истории любви Вареньки и Покровского, так и в случае чувства
Девушкина к Вареньке. Еще резче звучит та же тема во вставной
новелле о чиновнике Горшкове, который, похоронив сына, вскоре
внезапно умирает и сам — в ночь после того, как выиграл в суде
дело. Счастье приходит слишком поздно — и потому убивает.
» выделяются беспрецедентной частотностью
24
Существует как будто несколько «уровней защи-
25
в то время как их
24
Здесь Достоевский прямо воспроизводит лейтмотив гоголевской «Шинели»,
а Девушкин — судьбу Башмачкина, который изначально обделен человеческими
радостями, и даже покупка шинели была воспринята Провидением как «бунт»
против предначертанного ему свыше «ничтожества». Стоит отметить, однако,
что как раз страдание очеловечивает Акакия Акакиевича, поскольку ранее, до
приобретения шинели и ее утраты, он напоминал бесчувственный автомат. Что и
дало Достоевскому идею развить образ «маленького человека» за счет предельного усиления его способности переживать страдание.
25
«Я к тому говорю, что я никогда моих дней не проводил в такой радости.
Ну, точно домком и семейством меня благословил господь! Деточка вы моя,
хорошенькая! да что это вы там толкуете про четыре рубашечки-то, которые я
вам послал. Да мне, маточка, это особое счастие вас удовлетворять; уж это мое
удовольствие» (1; 49).
32
Радость и счастье у Достоевского
Грусть — наиболее частотная лексема в романе, которой
описывается весь спектр настроений героев: даже самые счастливые воспоминания неизменно соединены у них с грустью,
нежно-сентиментального тона
27
к мрачно-романтическому лер-
26
от
монтовскому («Сегодня и тоска, и скучно, и грустно» — 1; 19),
чаще безнадежно-тоскливому («всё черные мысли, грустно; всё
сердце изныло» — 1; 18) — вплоть до безысходной, черной грусти, близкой к отчаянию («Не любите вы меня, Макар Алексеевич, а мне иногда одной очень грустно бывает. <...> Я чувствую, я
знаю, что скоро умру. Кто-то меня похоронит? <...> Боже мой, как
грустно жить, Макар Алексеевич!» — 1; 55).
28
А. Е. Кунильский предлагает интересную интерпретацию
дискурсивных ролей героев: образованная Варинька транслирует
в своих письмах трагическое романтическое мироощущение (потерянное счастье в прошлом и мрачное настоящее), в то время как
Девушкин, с позиций православного народного сознания, всегда
жизнерадостен и старается ее утешить.
29
На наш взгляд, в мировосприятии героев все-таки гораздо больше общего, на чем и выстраивается весь роман. Варинька не реже Девушкина бывает в
26
Оценим частоту словоупотребления: «…мы почти были счастливы... Ох,
это было и грустное и радостное время — всё вместе; и мне и грустно и радо-
стно теперь вспоминать о нем. Воспоминания, радостные ли, горькие ли, всегда мучительны; по крайней мере так у меня; но и мучение это сладостно. И
когда сердцу становится тяжело, больно, томительно, грустно, тогда воспоминания свежат и живят его…» (1; 39).
27
«Вы не сердитесь на меня за то, что я была вчера такая грустная; мне было
очень хорошо, очень легко, но в самые лучшие минуты мои мне всегда отчегото грустно. А что я плакала, так это пустяки; я и сама не знаю, отчего я всё
плачу» (1; 46).
28
Именно грустью богато оранжирована сцена смерти Покровского: «Я подводила ему всех наших, давала ему пить; но он всё грустно качал головою. Наконец я поняла, чего он хотел. Он просил поднять занавес у окна и открыть ставни. Ему, верно, хотелось взглянуть в последний раз на день, на свет божий, на
солнце. Я отдернула занавес; но начинающийся день был печальный и груст-
ный, как угасающая бедная жизнь умирающего. Солнца не было. Облака застилали небо туманною пеленою; оно было такое дождливое, хмурое, грустное.
<...> Умирающий взглянул на меня грустно-грустно и покачал головою. Через
минуту он умер» (1; 44–45).
29
См. Кунильский А. Е. Смех, радость и веселье в романе «Бедные люди»…
Петрозаводск, 2006.
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
33
церкви (где они и видятся), а Макар, играя роль утешителя, тоже
подвержен приступам отчаяния.
30
Наконец, в финале само слово «счастье» звучит горчайшей
насмешкой: «Да вот Федора говорит, что вас счастие ожидает
большое... да ведь она баба буйная и меня погубить желает» (1; 102);
«Только за что же господин-то Быков на вас сердится? Ну, будьте
счастливы, маточка! Я рад; да, я буду рад, если вы будете счаст-
ливы» (1; 105).
В «Белых ночах
» на первый план выходит мотив «слабого
сердца», не способного выносить истинное, живое счастье дольше
минуты. Наиболее отчетливо этот мотив был проведен также в
одноименном рассказе («Слабое сердце»), где Вася Шумков сходит с ума за несколько дней до свадьбы. Но эта черта — общая
для целого ряда персонажей произведений 40
х годов.
–
Если Девушкин был лишен счастья изначально, вследствие
воспитанного «средой» самоуничижения, то Мечтатель упускает
свой шанс на наших глазах — и причины его неудачи гораздо более тонко завуалированы. На самом деле коварная судьба просто
дразнит героя, и предопределенность заключена в нем самом — в его
мечтательном отношении к жизни и «слабом сердце».
С одной стороны, «целая минута блаженства» способна сделать
Мечтателя «навсегда счастливым» (2; 110) («…и о чем мечтать будет
мне, когда я уже наяву подле вас был так счастлив!» — 2; 118).
31
С другой — при мечтаниях вся жизнь редуцируется до мгновения,
пусть и ослепительного («…целые бессонные ночи проходят как
один миг, в неистощимом веселии и счастии» — 2; 116).
Характерное употребление Мечтателем превосходных эпитетов
(«особенно счастлив» (2; 109); «неизреченное счастие» — 2; 117) указывает на его желание приравнять столь сильное переживание счастья в мечтах к действительному: «Отчего <...> мечтатель <...>
засыпает в замираниях от восторга своего болезненно-
30
«Пойду к Неве, да и дело с концом. Да, право же, будет такое, Варенька;
что же мне без вас делать останется! Ах, душечка моя, Варенька! Хочется, видно, вам, чтобы меня ломовой извозчик на Волково свез; чтобы какая-нибудь там
нищая старуха-пошлепница одна мой гроб провожала, чтобы меня там песком
засыпали, да прочь пошли, да одного там оставили» (1; 58).
31
По той же романтической модели прошлое увековечивается в лирике В. А. Жуковского: «Над сердцем утрата бессильна», «Для сердца прошедшее вечно» («Теон и
Эсхин» — Жуковский В. А. Полн. собр. соч. и писем: в 20 т. Т. 1. М.: Языки русской культуры, 1999. С. 382).
34
Радость и счастье у Достоевского
потрясенного духа и с такою томительно-сладкою болью в сердце? Да, Настенька, обманешься и невольно вчуже поверишь, что
страсть настоящая, истинная волнует душу его, невольно поверишь, что есть живое, осязаемое в его бесплотных грезах! И ведь
какой обман — вот, например, любовь сошла в его грудь со всею
неистощимою радостью, со всеми томительными мучениями...»
(2; 116–117).
Формируется и несколько других компенсаторных мотивов
обретения счастья. Во-первых, это деланное веселье, вплоть до
принуждения себя к счастию.
радование чужому счастию при самоотречении от собственного
32
Во-вторых, Мечтатель способен на
33
(что впоследствии станет определяющим мотивом для целого ряда положительных образов — Ивана Петровича (УиО), Мышкина,
Алексея и Дмитрия Карамазовых).
Таким образом, главная интенция «Белых ночей» — попытка
стать счастливым вопреки безнадежной реальности — путем
вдохновенной и отчаянной сублимации «виртуального» счастья
до истинного.
«Хозяйка
» — одно из самых трудных для интерпретации и
вместе с тем крайне важное для понимания творчества Достоевского произведение, мотивы которого затем прослеживаются во
всех романах «пятикнижия», особенно явственно в «Идиоте» и
«Бесах».
34
В нем Достоевский впервые пытается выразить сокровенные переживания своего идеала счастья. Для этого писателю
пришлось прибегнуть к романтическому мистицизму раннего Гоголя и Гофмана, резко уходя от тем и образов натуральной школы.
Сам Ордынов — романтик-мечтатель в духе Крейслера или Пискарева. Воображение у него развивается до такой болезненной
степени, что грань между внешним и внутренним миром размывается или вовсе стирается, так что реальность становится неотде-
32
«Ну, довольно, довольно! ну, теперь совершенно довольно! — заговорила
она, едва пересиливая себя, — ну, теперь уже всё сказано; не правда ли? так? Ну,
и вы счастливы, и я счастлива; ни слова же об этом больше; подождите; пощадите меня...» (2; 137).
33
«Если вы когда-нибудь полюбите, то дай вам бог счастия с нею! А ей я ничего не желаю, потому что она будет счастлива с вами» (2; 132); «Но чтоб я
помнил обиду мою, Настенька! Чтоб я нагнал темное облако на твое ясное, без-
мятежное счастие…» (2; 141).
34
Об этом см.: Криницын А. Б. Сюжетология Ф. М. Достоевского. М.: МАКС
Пресс, 2017. С. 161–193.
Проблематика творчества 1845–1865 годов
35
лима от бредовых видений и мучительно ярких снов.35В результате Ордынов становится специфическим визионером, архетипические образы внутреннего мира которого реализуются вовне и
воплощаются в действительности.36Катерина и Мурин — это в
конечном итоге его переживания, представленные в образах
.
Хотя в петербургском бытии Ордынова преследуют, как и
Девушкина, грусть и тоска, он способен испытывать и «восторг»,
отдаваясь «с упоением» «пожирающей» его «страсти» к науке.
При этом идея, лежащая в основе его труда, по описанию мало
похожа на «научную» («…в душе его уже мало-помалу восставал
еще темный, неясный, но как-то дивно-отрадный образ идеи, воплощенной в новую, просветленную форму» — 1; 266) —скорее
это мечта, «первая горячка художника» или «высшая» идея героев
«пятикнижия».
Встречу в церкви с таинственной красавицей Катериной, изъясняющейся певучей народной речью, истово молящейся Богородице и кающейся в смертном грехе, можно интерпретировать как
явленное Ордынову образное воплощение его идеи (ведь труд по
истории церкви неизбежно апеллирует к народному религиозному
35
А. Л. Бем истолковывает сюжет «Хозяйки» как «драматизацию бреда» Ордынова — «развертывание явлений галлюцинаций и бреда вовне как реального события, но окрашенного в тона, выдающие его происхождение» (Бем А. Л. Драматизация бреда(«Хозяйка» Достоевского) // Исследования. Письма о литературе. М.:
Языки славянской культуры, 2001. С. 271). Мы считаем истолкование А. Л. Бема
верно найденным ключом к повести, однако с важной поправкой: если А. Бем
склонен считать все происходящее на квартире Мурина, за исключением самой
завязки любовной линии, чистой галлюцинацией Ордынова (как это было в
«Невском проспекте» Гоголя), то, на наш взгляд, Достоевский прибегает (или
вплотную приближается) к поэтике фантастических повестей Гофмана, где чудесное вторгается в реальность, хотя и иронически опосредуется ничтожным
воздействием на нее. Большинство выделяемых Бемом точек перехода от сна
героя к яви весьма условны. Так, разговоры Ордынова с Катериной, при всей их
фантастичности, приводят к развитию их отношений и параллельно к конфликту
с Муриным, разрешение которого происходит уже повседневной реальности
кабинета Ярослава Ильича. Вся поэтика повести построена, на наш взгляд, на их
намеренной неразделимости, что дает возможность двоякого истолкования сюжета (как и в случае «Двойника»).
36
Идентичную, но более завуалированную форму подобного визионерства мы
можем наблюдать у князя Мышкина, генетически родственного Ордынову: об
этом см.: Криницын А. Б. О специфике визуального мира и семантике видений в
романе Достоевского «Идиот» // Криницын А. Б. Исповедь подпольного человека.
К антропологии Ф. М. Достоевского. М.: МАКС Пресс, 2001. С. 300–335.
36
Радость и счастье у Достоевского
сознанию37). При всей символической многозначности (и очевидных литературных аллюзиях
38
) образ Катерины культурно соотнесен, в первую очередь, с архетипическим изображением души
русского народа.
Одновременно этот образ дается как символ бесконечной кра-
соты. Сам он условен и ирреален
39
— описывается лишь буря
чувств, порожденная им в душе героя, при постоянных повторениях лексем счастья, радости, восторга, блаженства, а также
любви, красоты, горя, тоски, отчаяния, вследствие чего он вырастает до символического воплощения концепта счастья —как
логически непостижимого переживания предельной интенсивности, вплоть до изнеможения и разрушения сознания («Поминутно
сиял в его глазах образ женщины, встреча с которою взволновала
и потрясла всё его существование, который наполнял его сердце
таким неудержимым, судорожным восторгом, — столько счастья
прихлынуло разом в скудную жизнь его, что мысли его темнели и
дух замирал в тоске и смятении» — 1; 273). В присутствии Катерины всё существование Ордынова «потрясается» (1; 273), и он
испытывает «полноту неведомого восторга и блаженства» (1; 292);
«радость воли и духа, разбившего цепи свои»; «целое море восторгов <...> беспредельных, как первый миг блаженства любви»
(1; 303). Последний сравнительный оборот особенно выразителен,
демонстрируя, что для героя первичны не любовь, а абсолютизированные переживания восторга и блаженства сами по себе. Описания подобных чувств бесконечно варьируются в повести.
37
Вспомним, как впоследствии в очерке «Влас» Достоевский писал о покаянии
как о самом глубоком и сильном мотиве в русской религиозности.
38
Имеются в виду общеизвестные аллюзии на «Страшную месть» и «Портрет» Гоголя.
39
На символическую условность и даже виртуальность образа Катерины указывает несколько моментов: героиня не появляется в реальной петербургской
действительности, в отличие от Мурина
конкретных деталей ее внешности (говорится лишь о «сладостном контуре детски-нежных и кротких линий лица ее»). Ее облик врезается в память Ордынова
«каждой чертой», вплоть до того, что «мутит зрение», но мы так и не узнаем
даже о цвете ее глаз и волос. Само выражение лица ее бесконечно изменчиво
(«таинственным умилением и ужасом, облитое слезами восторга или младенческого покаяния» (1; 269), оно «надрывает сердце глухою, нестерпимою болью»,
в которой «было свое исступленное упоение» и «неведомо сладостное стрем-
ление» (1; 270) — то есть даются не сами портретные характеристики, а созерцательные впечатления героя). Многочисленными эпитетами наделяется также ее
волшебный голос.
39
. Рассказчиком не приводится никаких
Проблематика творчества 1845–1865 годов
37
При рассмотрении образа Катерины в качестве концепта сча-
стья, прослеживается ряд устойчивых мотивов:
— загадочность и расплывчатость его «видéния» (как много-
кратно именуется Катерина в повести
40
);
— мотив «невыносимой, неслыханной красоты»: лицо Катерины завораживает героя и приковывает его к себе с некой
сверхъестественной силой, до потери рассудка, воли и силы (то
же ощущает при созерцании лица Настасьи Филипповны Мышкин, чье сердце «пронзено навеки» ее красотой);
— героиня ассоциируется с солнцем, «сливаясь» с ним в единое переживание счастья.
образ разрастается до купола неба, а далее и до природы
41
При развитии метафоры солярный
в ее целокупности («Ему вдруг показалось, что она опять склонилась над
ним, что глядит в его глаза своими чудно-ясными глазами, влажными от сверкающих слез безмятежной, светлой радости, тихими
и ясными, как бирюзовый нескончаемый купол неба в жаркий
полдень. Таким торжественным спокойствием сияло лицо ее, таким обетованием нескончаемого блаженства теплилась ее улыб-
ка» — 1; 289). Это тем интереснее, что Ордынов («петербургский
тип», почти не выходящий из своего «угла» даже на улицу) в реальности отвык от природы и не переносит длительного пребывания вне города;
— сопряженность с мотивом детства. С одной стороны, в
выражении лица Катерины постоянно подчеркивается нечто детское («младенческое покаяние», «детски-нежные линии лица»;
«детский страх»; «детски-удивленные глаза»). С другой стороны,
Катерина ассоциируется у героя с матерью,
42
и после свиданий с
нею герою снятся фантастические сны об утраченном и возрож-
40
См.: «…трепеща, чтоб одним дуновением не разрушить обаяния, не разрушить всего, что было с ним и что скорее он принимал за видение» (1; 291); «На
миг мелькнуло в уме его, что он видел всё это во сне» (1; 289).
41
«Он был спокоен и тих, бесконечно счастлив. Ему казалось, что кто-то был
сейчас у его изголовья. <...> Ордынов оглянулся, и к нему склонилось с приветливою и светлою, как солнце, улыбкою лицо красавицы хозяйки его. <...> Но на
сердце его было ясно, и лучи солнца, казалось, согревали его какою-то торжественною, светлою радостью» (1; 275); «У меня в глазах темнеет; я на тебя как на
солнце смотрю, — сказал он, как будто отрывая сердца слова свои, замирая от
восторга, когда их говорил. Рыдания сдавливали ему горло» (1; 276); «…ясна,
как солнце, заблестела ему золотая улыбка чудной его хозяйки» (1; 303).
42
«Лицо женщины, дивно прекрасное и как будто всё омоченное тихими, материнскими слезами» (1; 275).
38
Радость и счастье у Достоевского
денном детском счастье («То как будто наступали для него опять
его нежные, безмятежно прошедшие годы первого детства, с их
светлою радостию, с неугасимым счастием, с первым сладостным
удивлением к жизни» — 1; 278).
— Одновременно переживание счастья нераздельно связано
с болью и является сильнейшим и болезненным потрясением всего существа,
43
прямо ведущим к безумию и смерти, которая так-
же становится блаженной («разум тускнеет мой»; «“Нет, лучше
смерть, — думал он, — лучше смерть”, — шептал он воспален-
ными, дрожащими губами» (1; 274); «таким восторгом обдало
душу его, что жизнь, <...> готова была перерваться, разрушиться,
истлеть в один миг и угаснуть навеки» (1; 302); «Была минута,
когда он почти чувствовал смерть и готов был встретить ее как
светлую гостью» — 1; 302).
Таким образом, в «Хозяйке» концепт счастья впервые в творчестве Достоевского дается в неразрывной связи со страданием,
44
но в своеобразном ракурсе: они не противопоставляются, но сливаются вплоть до полного взаимопроникновения — «сладостных
45
мук».
Эти мотивы закрепляются в фантастических, болезненных
снах, в которые погружается Ордынов на квартире у Муриных,
предвосхищающих описание эпилептического припадка князя
Мышкина в «Идиоте»: это оксюмронное соединение «обновления
и воскресения» с отчаянием, как при падении в бездну (вплоть до
смерти), экстатически невыносимое переживание счастья, вплоть
до уничтожения чувства времени.
43
См.: «невыносимый пламень, душивший, пожиравший всю кровь его»
(1; 276); «замирая от восторга» (1; 276); «наполнял сердце неудержимым, судо-
рожным восторгом» (1; 273); «разбитый, обессиленный восторгом» (1; 292);
«стон вырвался из его обессиленной груди от радости» (1; 289); «последний
стон безвыходно замершего в страсти сердца» (1; 303).
44
«Тут она взглянула на него; но столько грусти отразилось вдруг на лице ее,
такая безвыходная печаль поразила разом все черты ее, так неожиданно закипело изнутри, из сердца ее отчаяние, что непонятное, болезненное чувство сострадания к горю неведомому захватило дух Ордынова, и он с невыразимым муче-
нием глядел на нее» (1; 291).
45
Подобный мотив «безумного счастья страданья» культивировал в своей лирике «последний романтик» А. А. Григорьев, теоретик «почвенничества и сотрудник журнала Достоевских «Время»: «Безумного счастья страданья / Ты мне
никогда не дарила…» (см.: «Обаяние» — Григорьев А. А. Стихотворения. Поэмы.
Драмы. СПб.: Академический проект, 2001. С. 53).
Проблематика творчества 1845–1865 годов
… в минуту напряженной, самой отчаянной борьбы какая-то неведомая сила опять поражала его, и он слышал, чувствовал ясно, как
он снова теряет память, как вновь непроходимая, бездонная темень
разверзается перед ним и он бросается в нее с воплем тоски и от-
чаяния. Порой мелькали мгновения невыносимого, уничтожающего счастья, когда жизненность судорожно усиливается во всем составе человеческом, яснеет прошедшее, звучит торжеством, весель-
ем настоящий светлый миг и снится наяву неведомое грядущее; когда невыразимая надежда падает живительной росой на душу; когда
хочешь вскрикнуть от восторга; когда чувствуешь, что немощна
плоть пред таким гнетом впечатлений, что разрывается вся нить бытия, и когда вместе с тем поздравляешь всю жизнь свою с обновлением и воскресением <...> жизнь его изнывала в неугасимой муке;
казалось, всё бытие, весь мир останавливался, умирал на целые века кругом него... (1; 277–278).
39
(Отметим, что на сходных мотивах убийства и падения с высоты, сопряженных с неистовостью счастья, строится также описание самозабвенной страсти Игрока к Полине: см. стр. 18).
В «Хозяйке» не говорится прямо о «падучей» Ордынова, зато
изображен припадок Мурина, — в момент, когда тот в приступе
ярости хочет выстрелить в Ордынова из ружья. Однако, извиняясь
за покушение, Мурин роняет странную фразу: «Виноват я перед
тобою, барин, <...> пошалил намедни с ружьем». Кто ж те знал,
что на тебя тоже находит черная немочь? А со мною случается»
(1; 304) — то есть он опознает у Ордынова падучую. Далее, в
«Идиоте», припадок Мышкина тоже ассоциативно связывается с
убийством, ибо начинается в момент покушения Рогожина, когда
князь видит занесенный над собою нож. В «Хозяйке» мы встретим очень похожий мотив, когда поцелуй Катерины воспринимается Ордыновым как смерть от восторга
: «Вдруг горячий, долгий
поцелуй загорелся на воспаленных губах его, как будто ножом его
ударили в сердце. Он слабо вскрикнул и лишился чувств...» (1; 277).
Несмотря на солярные коннотации образа Катерины, вскоре
выясняется, что в душе ее царит «мрак», усугубленный роковой
властью над ней Муриным. С ужасом и плачем она рассказывает
Ордынову о том, как помогла Мурину погубить своих родителей.
Даже если это фантазия ее помраченного ума, поврежденность ее
души грехом несомненна.
При последней роковой встрече — моменте выбора Катерины
между Муриным и Ордыновым — все трое сходятся за чаркой
вина. Катрина, пристально глядя на Мурина, заводит загадочный,
полный недомолвок, разговор о их прошедшем совместном сча-
40
Радость и счастье у Достоевского
стье. Но когда Ордынов пытается вмешаться и задает вопрос: «А за
много ль счастья ты свое горе купила?» (1; 306) — Катерина и
Мурин вместе гневаются на него, будто он сказал нечто недозволенное. Горе и счастье оказываются взаимообратимы, сплавленные таинственным вином.
Не в силах оторваться от сияющего взора Катерины, попрежнему сулящего счастье, Ордынов сам отдается ее мрачной
стихии и порывается «освободить» ее из плена у Мурина разбойничьим же способом: «Куплю ж я тебя, красота моя, у купца твоего, коль тебе души моей надобно! Небось не зарезать ему!.. <...>
Не помня, почти не сознавая себя, он облокотился рукою об стену
и снял с гвоздя дорогой, старинный нож старика» (1; 310). Но тут
же зловещий хохот Мурина и презрение, засверкавшее во взоре
Катерины, возвещают Ордынову его бессилие и потерю возлюбленной. Коварная героиня оказывается заодно с Муриным, и в ней
проявляется нечто демоническое. После этого в жизни героя происходит непоправимый надлом, обрекающий его на беспросветную грусть петербургской жизни, будто в расплату за пережитые
«ослепительные» дни. Одновременно ученый горестно ощущает,
что снедавшая его ранее идея «потухла» в его душе.
Итак, «солнце счастья» в «Хозяйке» сопрягается со страданием, и
более того, оказывается неотделимо от мрака преступления и безумия.
Таков печальный и таинственный итог повести.
Тот же ряд мистических мотивов повторяется, в редуцированном виде, в последнем крупном докаторжном произведении
Достоевского — незаконченном романе «Неточка Незванова
В главной героине соединяются черты мечтательности (повторяющие Ордынова и Мечтателя из БН
46
) и детскости (особен-
».
ности детского сознания для Достоевского заключаются в том,
что ребенок способен переживает те же искушения, бури и катастрофы, что и взрослый, но, в силу неизжитой ангельской природы его душа не гибнет и всегда сохраняет возможность восстановления). «Среди таких странных людей, как отец и мать», Неточка «сама сделалась таким странным фантастическим ребенком» (2; 162). Ее характер формируется под впечатлением перманентного, довлеющего над семьей несчастья («Сердце мое было
46
Ср.: «...Я, с своими чудными мечтами, с своей фантастической головой, полной дикими, невозможными призраками, — всё это до того перемешалось в уме
моем, что вскоре составило самый безобразный хаос, и я некоторое время потеряла
всякий такт, всякое чутье настоящего, действительного и жила бог знает где» (2; 165).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]