Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
231
рью-землею через страдание. Решаясь на него, он преисполнен в глубине души великой радостью шиллеровской оды.
Иван прекрасно понимает все значение и ценность Митиного
«гимна» Богу в шиллеровской тональности. «Почтительнейше
возвращая» билет на всемирную гармонию, Иван отрекается от
сокровенных идеалов своей собственной, столь же «шиллеровской души. Он не устает сочинять пародии на сцену всеобщего
восторженного примирения. Первая из них — анекдот о казненном в Женеве Ришаре (см. с. 100 наст. издания). Это злая карикатура на братское любовное единение à la Schiller, со слезами восторга в день всеобщего примирения — в Европе XIX столетия.
22
Черт, в качестве двойника Ивана, рассказывает ему его же
анекдот про атеиста, который на том свете осужден был в наказание за неверие пройти квадриллион километров, прежде чем попасть в рай. И как только пришел, то «…пропел “осанну”, да и
пересолил, так что иные там, с образом мыслей поблагороднее,
так даже руки ему не хотели подать на первых порах: слишком де
уж стремительно в консерваторы перескочил» (15; 79). Здесь высмеивается непомерно большая цена, которую придется заплатить
«за вход» на райскую гармонию, возможно, обесценивающая гармонию как таковую. Заодно пропущена и издевка над Митей, думающем сохранить «гимн» в своей душе весь бесконечно долгий
каторжный срок.
Наконец, черт и о себе иронически вспоминает, что тоже желал
«воспеть гимн» и вступить в священный круг Радости, но «вовремя»
вспомнил, что это будет означать конец земной истории человечества:
И вот, клянусь же всем, что есть свято, я хотел примкнуть к хору и
крикнуть со всеми «осанна»! Уже слетало, уже рвалось из груди... я
ведь, ты знаешь, очень чувствителен и художественно-
восприимчив. Но здравый смысл, — о, самое несчастное свойство
моей природы, — удержал меня и тут в должных границах, и я про-
пустил мгновение! Ибо что же, подумал я в ту же минуту, — что же
бы вышло после моей-то «осанны»? Тотчас бы всё угасло на свете и
не стало бы случаться никаких происшествий. (15; 82)
22
Ср. у Шиллера в Оде: «Seid umschlungen, Millionen!/ Diesen Kuss der ganzen
Welt!/ Brüder — überm Sternenzelt/muss ein lieber Vater wohnen» [NA 1; 170] —
Обнимитесь, миллионы! Этот поцелуй — всему миру! Братья — над звездным
сводом должен жить любящий Отец! (перевод мой — А. К.).
232
Достоевский и Шиллер
Таким образом, идея всеобщего братства и гармонии (как на
земле, так и за земным кругом) атакуется Иваном с самых разных
сторон: с социальной позиции, с этической и теологической. Мотивы своих сатир Иван контаминирует в своей полубезумной речи
на суде, презрительно отзываясь о Дмитрии: «Ну, освободите же
изверга... он гимн запел, это потому, что ему легко! Всё равно, что
пьяная каналья загорланит, как “поехал Ванька в Питер”, а я за две
секунды радости отдал бы квадрильйон квадрильйонов» (15; 117).
Но идея «гимна» все равно торжествует в романе, поскольку в
ней укрепляются два других брата — Дмитрий и Алеша.
Таким образом, все четверо братьев Карамазовых отталкиваются в своих взглядах на жизнь из контекста идей шиллеровского оды «К радости».
И Иван, и Дмитрий исходят из мечты и чувства шиллеровской гармонии, объединяющих Бога и Людей и природу. Оба
констатируют затем распад этой гармонии. Иван — из-за наличия в
мире зла и неоправданных жестокостей, Митя — признает, что он сам
нарушает гармонию любви как сладострастное насекомое. Он видит
зло (сладострастие) в самом себе.
Но Митя включает себя в божественный миропорядок, куда
у Шиллера находит место даже и «сладострастный» червь
(«Пусть я проклят, пусть я низок и подл, но пусть и я целую край
той ризы, в которую облекается Бог мой» — 14; 99). Тем самым
для него остается возможно искупление. Пусть в виде сладострастного червя, но и он вхож на пир и хор жизни. Таким образом, в гимне Шиллера для Мити заключена надежда на прощение и восстановление, как раньше в исповеди Мармеладова
надежда на конечное прощение.
Если Митя сам постоянно именует себя «сладострастным насекомым» из оды «К радости», то Алеша в романе многократно
величается «херувимом» и «ангелом»,23что ассоциативно отожде-
23
«Хоть до тебя, как до ангела, ничего не коснется» (14, 24), —должен
признать Федор Павлович среди больших и малых богохульных высказываний; «ты “чистый херувим”» (15, 85), — подтверждает и Иван; «ты ангел
на земле» (14, 97), «херувим ты мой» (15, 31), — кричит ему Дмитрий; «Иван
над нами высший, но ты у меня херувим» (15, 34); «Алеша, херувим ты
мой» (14, 322), «Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не приходил прежде?» (14, 323), — восклицает, всхлипывая и вставая
перед Алешей на колени, Грушенька; а госпожа Хохлакова «быстро и восторженно зашептала» ему после сцены «надрыва в гостиной»: «Вы действовали
прелестно, как ангел» (14, 176); «Вы поступили как ангел, как ангел, я это
тысячи тысяч раз повторить готова» (14, 177).
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
233
ствляет его с херувимом из той же оды, то есть с высшим существом в мироздании («Насекомым — сладострастье... Ангел —Богу
предстоит» (пер. Ф. И. Тютчева). В нем. тексте — «… der Cherub
steht vor Gott» [NA 1; 170]). Он почти неизменно (за исключением редких «минуток») пребывает на пиру природы и Отца. Для
него гармония сохраняется естественно неразрушимой. Кана
Галилейская — тоже пир, и для Достоевского Кана имеет значение божественной радости бытия, куда попадают все, подавшие луковку, тем самым включаясь в шиллеровскую великую цепь любви.
Духовную эволюцию братьев Карамазовых в редуцированном виде предвосхищает предыстория двух иных братьев:
Маркела и Зиновия (в монашестве Зосимы). Если Маркел вначале, в своем атеизме, походит на Ивана, то Зиновий, офицер в
прошлом, — не случайно узнает себя в Дмитрии. Старший
брат духовно направляет младшего, заронив в его душу «зерно» своим приходом перед смертью к вере, а сам идет «путем
зерна», чтобы «принести много плода». Подобный же пример
подает Ивану Дмитрий.
А для Ивана в Шиллере заключено отчаяние, ибо для него
эта гармония навсегда попрана и несправедливо, и он ее сам
отвергает — кубок об пол (это шиллеровский кубок жизни).
Сюда же и клейкие зеленые листочки — пробуждение природы
весной к пиру жизни, как в жалобах Цереры. То есть Иван тоже ощущает включенность свою в пир и живет только этим
пиром, как и Митя, только он отвергает его за несправедливость и бунтует против Отца наверху. Смердяков же ощущает
себя выкидышем из «пира и хора» жизни, и потому у него развязаны руки на любое преступление.
В подготовительных материалах к «Братьям Карамазовым»
есть крайне примечательная реплика, где на оду Шиллера ссылается сам Великий Инквизитор: «Инквизитор: “Зачем нам там? Мы
человечнее тебя. Мы любим землю — Шиллер поет о радости,
Иоанн Дамаскин. Чем куплена радость? Каким потоком крови,
мучений, подлости и зверств, которых нельзя перенести? Про это
не говорят”» (15; 230).
Радость оды Шиллера, таким образом, ставится Инквизитором (то есть Иваном) под сомнение, ибо она «куплена» потоком
зла. Даже если у «бунтарей» остается «любовь к Земле» («клейкие
весенние листочки» Ивана), то без Божественной радости Земля
234
Достоевский и Шиллер
теряет связь с мирами иными и устремленность к ним. Становится
возможным лишь эрзац в виде наивной детской радости для рукотворного псевдо-рая невинных взрослых «младенцев».
Сам Великий Инквизитор принципиально лишен радости,
отъединяясь от человечества и добровольно обрекая себя на вечные терзания под грузом своей страшной тайны. Но в основании
идей кардинала лежала любовь к Земле и человечеству (без Бога),
и теперь он хочет купить преступлением (убийствами еретиков)
наивную радость для всех остальных, навсегда ее лишаясь сам,
то есть становясь жертвой во имя замысленного им нового мира.
Может быть, за это желание «за всех пострадать» (подобно Дмитрию) и целует его Христос. Так или иначе, Инквизитор был при-
частен к великому кругу любящих и радостных из оды Шиллера (где
объединены «все добрые, все злые» — «Alle Guten, alle Bösen/ Folgen
Ihrer Rosenspur» [NA 1; 170]). Причастен ли он к нему в финале
поэмы — остается загадкой «реалиста в высшем смысле».
Алеша
А. Лингстад выдвигает предположение, что в образе Алеши
Достоевский воплотил шиллеровскую концепцию «прекрасной
души» («schöne Seele») [Lyngstad: 101], но нам эта версия не ка-
жется убедительной, потому что в той же мере в образе Алеши
ощущаются святоотеческие традиции.
Алеша ни разу прямо не ссылается на Шиллера, хотя несомненно, хорошо знаком с ним. Так, по наблюдению Д. Чижевского, в беседе с Колей Красоткиным Алеша указывает на то, что
игра и искусство находятся в близком родстве, популяризуя тем
самым одной из самых центральных и самых оригинальных
мыслей эстетики Шиллера» из «Писем об эстетическом воспитании человека» (письма XV, XXVII). «Конечно, трудно решить
вопрос, вложил ли Достоевский эту мысль в уста Алеши, разделяя ее, или же она относится к «инструментовке» романа: чтобы и Алеша в определенный момент тоже оказался “шиллерианцем”» [Чижевский:31]. Кроме того, Алеша с полслова пони-
мает братьев, когда они делятся с ним своими переживаниями над
шиллеровскими текстами. Очевидно, Достоевскому, вложившему
в образы Алеши и старца Зосимы свои выстраданные, «прошедшие через горнило сомнений» религиозные убеждения, было важно показать, что эти герои переросли Шиллера и могут не опи-
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
235
раться на него. Но именно переросли, а не прошли мимо. «В
“Братьях Карамазовых” не делается попыток развить ни шиллеровские, ни антишиллеровские темы. Шиллеровские элементы
полностью и ненавязчиво воплощены в характеры и в эстетическую структуру романа» — отмечает А. Лингстад [Lyngstad: 61].
Нельзя не заметить, что религиозные идеи и мотивы в «Братьях Карамазовых», выражаемые старцем Зосимой, его братом Маркелом и Алешей, вплотную взаимодействуют с шиллеровскими
темами, вбирая их в себя или продолжая их. Характерным примером тому может евангельский эпиграф — притча о зерне, два раза
цитируемая на страницах романа Зосимой. Ее перекличка с шиллеровскими стихами уже разобрана нами выше.
Одной из важнейших черт религиозного чувства героев оказывается переживание радости и восхищение природой. Умирающий Маркел ощущает просветленное умиротворение и все
разгорающуюся радость в душе:
— Матушка, не плачь, голубушка, — говорит, бывало, — много еще
жить мне, много веселиться с вами, а жизнь-то, жизнь-то веселая,
радостная! <...> и одного дня довольно человеку, чтобы всё счастие
узнать. Милые мои, чего мы ссоримся, друг пред другом хвалимся,
один на другом обиды помним: прямо в сад пойдем и станем гулять
и резвиться, друг друга любить и восхвалять, и целовать, и жизнь
нашу благословлять (14; 262).
Старец Зосима, объясняя слова брата, прямо приближается к
философии Шиллера:
И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любо-
вью. Животных любите: им бог дал начало мысли и радость безмя-
тежную. <...> Юноша брат мой у птичек прощения просил: оно как
бы и бессмысленно, а ведь правда, ибо всё как океан, всё течет и
соприкасается, в одном месте тронешь, в другом конце мира от-
дается. <...> Всё, как океан, говорю вам. Тогда и птичкам стал бы
молиться, всецелою любовию мучимый, как бы в восторге каком, и
молить, чтобы и они грех твой отпустили тебе. Восторгом же сим
дорожи, как бы ни казался он людям бессмысленным (14; 290).
И неустанно повторяет Зосима: «Други мои, просите у Бога
веселья. Будьте веселы как дети, как птички небесные» (14; 290).
Лингстад указывает на наличие данных мотивов также в стихотворении «Дружба» из «Теософии Юлиуса»[Lyngstad: 66–69].
Наконец, в главе «Кана Галилейская», где Алеша переживает
высшее духовное просветление, он видит во сне умершего старца
Зосиму на пиру у Христа на небесах. В рамках романной концеп-
236
Достоевский и Шиллер
ции Достоевскому было очень выделить именно это, первое чудо
Христово, которое Он сотворил на радость людям, присутствуя
среди людей, в дружеском кругу на свадьбе — празднике любви и
единения («нам из любви уподобился и веселится с нами, воду в
вино превращает, чтобы не пресекалась радость гостей» — 14; 327).
Претворение воды в вино в Кане Галилейской в Евангелии служит
прообразом великого таинства Евхаристии. Одновременно, когда
Зосима восклицает: «Пьем вино новое, радости новой, великой»
(14; 327), в образной системе романа возникает прямая параллель
Чаши Евхаристии и шиллеровского «кубка жизни» из оды «К радости». Контаминация шиллеровских мотивов в этой сцене дополняется
тем, что в душу Алеши после сна «сходит» небесный свод: «Он плакал в восторге своем даже и об этих звездах, которые сияли ему из
бездны, и “не стыдился исступления сего”. Как будто нити от всех
этих бесчисленных миров Божиих сошлись разом в душе его, и она
вся трепетала, “соприкасаясь мирам иным” <...> Но с каждым мгновением он чувствовал явно и как бы осязательно, как что-то твердое и
незыблемое, как этот свод небесный, сходило в душу его» (14; 328).
В оде «К радости» образ звездного свода (Sternenzelt) появляется
несколько раз, когда хор взывает к Богу, обитающему над звездами.
Such' ihn überm Sternenzelt!
Über Sternen muß er wohnen.
<...>
Zu den Sternen leitet sie,
Wo der Unbekannte thronet.
<...>
Droben überm Sternzelt
Wird ein großer Gott belohnen
[NA 1; 170–171].
Ищи его над звездным сводом
Над звездами должен он обитать.
<...>
К звездам ведет она,
Где восседает Неведомый.
<...>
Вверху над звездным сводом
Вознаградит великий Бог
(перевод мой — А. К.).
В переводе Ф. И Тютчева первый из данных фрагментов звучит: «Что, сердца, благовестите?/ Иль Творец сказался вам?/ Здесь
лишь тени — Солнце там,/ — Выше звезд Его ищите!..». Учитывая то, что в романе фигурирует именно тютчевский перевод, дополнительной отсылкой к оде можно считать наименование Зосимой Христа на пиру солнцем: «А видишь ли Солнце наше, видишь ли ты его?» (14; 327).
Таким образом, глава «Кана Галилейская» концентрирует в
себе важнейшие мотивы оды «К радости» Шиллера. Религиозное
чувство героев романа неотделимо от шиллеровского идеализма,
вновь возвеличенного Достоевским. «После света воскресения —
космический восторг и видение преображенного мира. Это та секунда «мировой гармонии», которую предчувствуют и по которой
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
237
томятся герои Достоевского. Сердце человека — мистический
центр вселенной, нити всех миров сходятся в нем, и новый Адам,
восстановленный в своей первозданной славе, «плача, рыдая и обливая слезами», целует Землю, святую Мать, которую осквернил некогда
своим грехопадением» [Мочульский: 538].
Идея всеобщей радости и всеобщего воскресения находит место и в проповеди Алеши на камне Илюши, в финальной сцене
романа, где Достоевский разрешает тему теодицеи через тему
любви и всеобщего братства.
Итак, шиллеровские мотивы подспудно или явно пронизывают все сферы проблематики «Братьев Карамазовых»: от «бунта»
Ивана и холодного злодеяния Смердякова до «радостного» гимна
Дмитрия и религиозных прозрений Зосимы и Алеши. Теперь Достоевский окончательно видит в Шиллере прежде всего христианского мыслителя и пытается достичь некоего синтеза шиллеровского идеализма и канонического православия, чем во многом и
обуславливаются неповторимое своеобразие и многомерность
идейной концепции романа.
Библиография
Harder, Hans-Bernd Schiller und die russische Literatur. In: Wechsel-
beziehungen zwischen slavischer und deutscher Literatur. Köln, Wien 1978.
S. 31–50.
Hart, Pierre R. «Schillerian Themes in Dostoeskij’s “Malenkij geroj”». In:
Slavic and East European Journal 15 (Fall 1971).
Kostka, Edmund K. Schiller in Russian Literature. Philadelphia: UP, 1965.
Lyngstad, Alexandra H. Dostoevskij and Schiller. Paris: Mouton, 1975. 122 p.
Malia, Martin E. «Schiller and the Early Russian Left». In: Harvard Slavic
Studies VT (1957).
McReynolds S. «Dostoevsky and Schiller: National Renewal Through Aes-
thetic Education». In: Philosophy and Literature. 2004. Vol. 28 (2). P. 353–366.
Meier-Graefe J. Dostojewski der Dichter. Berlin: Rowohlt, 1926. 532 S.
Meyer H. Was — Schillers wert sind und was — ein Schiller (wert) ist:
Ein- und Wiederkehr als Nicht-Wiederholung in Dostoevskys russischer
Philologie als monumentale Intertextualität // R. Helmstetter (Ed.) Schiller:
Gedenken — Vergessen — Lesen. München, Paderborn: Fink, 2010. S. 175–200.
Passage, Charles E. «The Influence of Schiller in Russia 1800–1840». In:
American Slavic and East European Review 5 (May 1946).
Peterson, Otto P. Schiller und die russischen Dichter und Denker des l9ten
Jahrhunderts 1805–1881. New York, 1939.
238
Schulz, Christiane «Ich habe Schiller auswendig gelernt». Das «geistige
Ferment» Schiller im Erzählwerk Dostoevskijs // Goes G. (Ed.) Dostojewskij
und Europa. München, Berlin: Otto Sagner, 2010. S. 10–41.
Schulz, Christiane Aspekte der Schillerschen Kunsttheorie im Literaturkonzept Dostoevskijs // Vorträge und Abhandlungen zur Slavistik. Bd. 20.
München, Berlin: Otto Sagner, 1992. 258 S.
Simmons, Ernest J. Dostoevsky the Making of a Novelist. New York:
Random House, 1940.
Simons, John D. «The Myth of Progress in Schiller and Dostoevsky». In:
Comparative Literature 24:4 (Fall 1972).
Simons, John D. «The Nature of Suffering in Schiller and Dostoevsky».
In: Comparative Literature 19:2 (Spring 1967).
Weinreich, Marcel J. «Ideological Antecedents of the Brothers Karamazov». In: Modern Language Notes 64 (June 1949). P. 400–406.
Альми И. Л. Идеологический комплекс «Преступления и наказания» и «Письма о Дон Карлосе» Ф. Шиллера // Альми И. Л. Статьи о
поэзии и прозе. Книга 2. Владимир, 1999. С. 68–81.
Вильмонт Н. Н. Достоевский и Шиллер. М.: Сов. писатель, 1984. 280 с.
(то же) Вильмонт Н. H. Великие спутники. М.: Сов. писатель, 1966.
С. 7–318.
Герик Х.-Ю. Достоевский и Шиллер. Предварительный опыт поэтологического сравнения // Достоевский. Материалы и исследования. Т. 19. Спб., 2010.
Губская Т. В. Шиллер в русской литературе XIX века: проза, поэзия.
Дис... канд. филол. наук: 10.01.03. Орск, 2004.
Зегерс А. Заметки о Достоевском и Шиллере // Вопр. лит. 1963. № 4.
Касаткина Т. А. Шиллер у Достоевского: Элевсинские мистерии в
«Братьях Карамазовых» // Достоевский и мировая культура. Филологический журнал № 4. 2019. С. 68–89.
Лысенкова Е. И. Ф. М. Достоевский и проблема «русского» Шиллера:
автореф. дис. … канд. филол. наук. Л.: ЛГПИ им. А. И.
Лысенкова Е. И. Шиллеровское в образе Раскольникова // Достоевский
и современность: тез. выступлений на Старорусских чтениях. Новгород,
1988. С. 75–78.
Лысенкова Е. И. Значение шиллеровских отражений в романе Ф. М.
Достоевского «Братья Карамазовы» // Достоевский и мировая культура.
Альманах № 2. СПб., 1994. С. 176–200.
Манн, Томас Слово о Шиллере // Манн Т. Собр. соч. в 10 т. М., 1960.
Т. 9. С. 541–620.
Мочульский К. В. Достоевский. Жизнь и творчество // Мочульский К. В.
Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995.
Достоевский и Шиллер
Герцена, 1989. 15 с.
«Братья Карамазовы» под знаком Шиллера
Никитин А. В. О шиллеровских ситуациях в сюжете романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» // Вопросы сюжетосложения. Сборник
статей. Рига: Зваигзне, 1978. С. 30–34.
Полубояринова Л. Н. Европейские связи Ф.М.Достоевского: подходы
российской компаративистики // RUS. December 2014. São Paulo. С. 30–42.
Реизов Б. Г. К истории замысла «Братьев Карамазовых» // Звенья. М.;
Л.: Academia, 1936. Вып. 6. С. 545–573.
Савельева В. В. Темы и мотивы лирики Шиллера в романе «Братья
Карамазовы» // Жанр. Стиль. Метод. Алма-Алта, 1990. С. 17–22.
Саймонс Джон Д. Концепция красоты у Шиллера и Достоевского //
Вестник Моск. ун–та. Сер. 9. Филология.1996. № 2. С. 77–86.
Сафрански, Ридигер Шиллер или открытие немецкого идеализма. М., 2007.
Терехов С. Ф. Шиллер в русской критике 50–70-х годов XIX в. //
Фридрих Шиллер: Статьи и материалы. М., 1966. С. 124–156.
Туниманов В. А.
Великого Инквизитора // Туниманов В. А. Лабиринт сцеплений. Избранные статьи. СПб.: Изд–во «Пушкинский дом», 2013. С. 61–71.
Фридлендер Г. М. «Свое» и «чужое» в произведениях Достоевского.
Святочный рассказ «Мальчик у Христа на ёлке» // Фридлендер Г. М. Реализм
Достоевского. М.; Л.: Наука. 1964. С. 277–308.
Чижевский Д. И. Шиллер и «Братья Карамазовы» // Достоевский.
Материалы и исследования. Т. 19. СПб., 2010. С. 16–53.
(То же) Čyževskyj D. Schiller und die «Brüder Karamazov». In:
Zeitschrift für slavische Philologie, 1929, Bd VI. H. 1–2. S. 1–42.
О литературном и историческом «прототипах»
239
СЮЖЕТНО-МОТИВНАЯ СТРУКТУРА ПОВЕСТИ
Ф. М. ДОСТОЕВСКОГО «ВЕЧНЫЙ МУЖ»
«Вечный муж» остается наименее исследованным из послекаторжных повестей Достоевского, отчасти потому что его «водевильный» сюжет не предполагает философской глубины, равновеликой его «сверстникам» — романам пятикнижия, отчасти потому что он труден для истолкования в силу его сверхоригинальной обработки. В повестях Достоевского на первое место выходит
все-таки не философская, а психологическая проблематика, а в
романах наоборот, но там психологические портреты и состояния
героев уже не показываются подробно и изнутри, а обозначаются
отдельными сильными штрихами. Именно поэтому на повестях
лучше просматриваются некоторые ключевые принципы психологизма Достоевского, которые в романах заслоняются разноплановым содержанием.
Любовный треугольник мужа, жены и любовника является
излюбленным комедийным сюжетным мотивом, и его «литературность» обыгрывается Достоевским в названии повести, а также
с помощью аллюзий на «Школу для мужей» Мольера и «Провинциалку» Тургенева. Но вряд ли можно встретить столь парадоксально разыгранный треугольник: действие повести происходит
через девять лет после прекращения любовной связи и через три
месяца после смерти героини. Ожидаемая комедийность проявляется лишь в нескольких эпизодах, с иными героинями (на даче у
Захлебининых и в финале повести). Да и сами взаимоотношения
между бывшим мужем и бывшим любовником складываются более чем странно: муж специально едет увидеться с обид
1
чиком, но
1
Статья впервые была опубликована в: Достоевский и мировая культура.
Альманах, № 28. М., 2012. С. 114–160.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]