Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Идеалы
151
Наконец, естественным завершением блаженства жизни становилась просветленная, легкая смерть, после которой за гробом
земная радость лишь развивается до новой ступени:
Damals trat kein gräßliches Gerippe
Vor das Bett des Sterbenden. Ein Kuß
Nahm das letzte Leben von der Lippe,
Still und traurig senkt’ ein Genius
Seine Fackel. Schöne, lichte Bilder
Scherzten auch um die Notwendigkeit,
Und das ernste Schicksal blickte milder
Durch den Schleier sanfter Menschlichkeit.
<...>
Seine Freuden traf der frohe Schatten
In Elysiens Hainen wieder an…
[NA 1; 193].
К одру умирающего тогда не приближался
Скелет ужасный: жизнь отнималась
поцелуем с губ.
Тихо и грустно опускал свой факел Гений.
Прекрасные, светлые виденья
Шутили даже над неизбежным,
И серьезная Судьба смотрелась мягче
Сквозь покрывало человечности
<...>
На Елисейских полях счастливая тень
Вновь обретала свои [земные] радости…
(перевод мой — А. К.).
Для Достоевского идеал счастливой смерти — ключевой в
его религиозной философии (см. предыдущую статью с. 93), при
этом ее образ в «Сне смешного человека» имеет очевидное шиллеровское происхождение. Ср.: «У них почти совсем не было болезней, хоть и была смерть; но старики их умирали тихо, как бы
засыпая, окруженные прощавшимися с ними людьми, иблагословляя их, улыбаясь им и сами напутствуемые их светлыми
улыбками. Скорби, слез при этом я не видал, а была лишь умножившаяся как бы до восторга любовь, но до восторга спокойного,
восполнившегося, созерцательного»; «…было твердое знание, что
когда восполнится их земная радость до пределов природы земной, тогда наступит для них, и для живущих и для умерших, еще
большее расширение соприкосновения с Целым вселенной» (25; 114).
Характерно, что Достоевский ниспосылает своим героям видение золотого века во сне. Они должны пережить его всем своим
существом, а не сформулировать рационально. Точно так же
Шиллер в стихотворении «Боги Греции» представляет мир греческих богов как завораживающее видение, переносящее читателя,
подобно созерцателю, всеми ощущениями в прекрасный и далекий мир. Данное истолкование подтверждается примерами из
подготовительным материалов к романам, где упоминание «Богов
Греции» всегда связано с изложением заветных идей героев о Боге,
бессмертии и гармонии.
16
16
«За всё, за Христа, за цветок, за Жену. Восторженные слова о Жене. Раскольник Попику: “A ты не пей вина” или “Легкомыслен ты и не тверд, млад
еще — да сердцем чист — Бог тебя и взыщет”. Бред, и последние мгновения,
152
Маркиз Поза и Мышкин: поиски Человека
Достоевский и Шиллер
Мы помним, что Достоевский замышлял образ Мышкина как
«положительно прекрасного человека». В качестве своих ориентиров в европейской литературе сам он указывал в разное время
на Дон Кихота, Жан Вальжана и Пиквика. Но вряд ли в поиске
прецедентных образов он не останавливал свой умственный взор
на редком по художественной значимости положительном герое
Шиллера, выразителе заветных идей автора — маркизе Поза из
драмы «Дон Карлос».
17
Шиллер сам конципировал данный образ «положительно прекрасным»: «…характер, которому присущи были наилучшие стремления к благу, характер, возвышающийся над всякими своекорыстными желаниями; я придал
ему чувство высокого уважения к чужим правам; я даже поставил цeлью его стремлений — предоставление всeм наслаждаться свободой». [Письма о «Дон Карлосе». — IV; 258]. Поза был
одним из любимейших героев самого Достоевского, как это явствует из его письма М. М. Достоевскому (см. с. 117).
При внимательном рассмотрении, у Мышкина никак не меньше
точек соприкосновения с героем Шиллера, чем с Дон Кихотом.
И князь и маркиз — мечтатели, одержимые высокой идеей,
долженствующей осчастливить человечество, которая пока непонятна окружающим, ибо устремлена в будущее. Поза, «гражданин
мира», намеревается достичь его благоденствия через освобождение угнетенных народов, Мышкин — через их нравственное воскресение. Благородство души обоих соответствует благородству
“Götter Griechenlands”. Смерть, Раскольник хвалит и обнадеживает Жену, хвалит и Попика» («СМЕРТЬ ПОЭТА (ИДЕЯ)» (9; 120); «Князь Шатову говорит о
счастье соприкасаться с природой (прилив перед падучей), “Götter
Griechenlands” и что Бог говорит человеку» (11; 195).
17
И. Л. Альми проводит параллель между маркизом Позой и Раскольниковым,
на основании того, что оба готовы убить «для других» то есть ради высших, возвышенных целей. Это не кажется нам убедительным, так как, во-первых, Поза
никого не убивает (наоборот жертвует своей жизнью за Карлоса) и чужд в целом
идее преступления, а Раскольников, в свою очередь, чужд возвышенных целей и
убивает, по собственному признанию, прежде всего «для себя» — для утверждения своего величия, безотносительно к тому, станет ли он спасителем или губителем
человечества. Фразы Раскольникова из подготовительных материалов о готовности
пожертвовать своей жизнью ради великой цели, приводимые И. Л. Альми (7; 195),
таким образом, прямо противоречат идее героя в окончательном тексте [Альми].
Идеалы
153
их происхождения — титулам князя и маркиза. Мышкин — вообще единственный титулованный герой «пятикнижия» (не имея
в виду маргинальных персонажей), что может быть объяснено как
раз аналогией с маркизом. С этим напрямую связан и мотив их
рыцарского служения: если Мышкин — «рыцарь бедный» из
пушкинской баллады, то Поза — рыцарь Мальтийского ордена.
18
Оба героя обладают редким свойством располагать к себе всех и
не иметь врагов: Маркиза Позу, как и Мышкина, признают достойным человеком все персонажи драмы, которые с ним сталкиваются, включая короля Филиппа.
Знаменитое обращение Ипполита к Мышкину перед предполагаемым суицидом: «Я с Человеком прощусь» (8; 348) отсылает
не только к евангельскому «ecce homo» («Се человек»), но, вероятнее, к неоднократному пафосному наименованию Человеком
маркиза Позы в драме Шиллера. Перед встречей с ним одинокий
Филипп произносит страстный монолог: «Теперь дай человeка
мнe, Создатель!/ Ты много дал мнe — только человeка/ Ты дай
теперь мнe! Ты, о Ты един!/ Ты сокровенное все видишь оком./
Молю Тебя о другe: я не так,/ Как Ты, всевeдущ» [II; 135]. (Особое внимание Достоевского к этому монологу доказывается наличием на него пародии а «Селе Степанчикове»
19
). И восхищенный
честностью и умом Позы, король закрепляет за ним этот эпитет:
(«Я/ Еще не знал такого человeка./ <...> Вы, вы сами на глазах/
Моих должны остаться человeком./ И если вам так хорошо
извeстно,/ Как обо мнe судить потомство будет,/ То пусть оно на
вас самих увидит,/ Как обойтись умeл я с человeком,/ Когда нашел его» [II; 142]). Королева, узнав, что ее супруг удостоил маркиза доверенности и дружбы, хвалит последнего («Насчет маркиза
мнe дошла молва,/ Что рeдкий он, великий человeк» [II; 157]).
Наконец, после смерти Позы, безутешные король и инфант повторяют многократно слова об высшем человеческом достоинстве
18
Эта ассоциация, конечно, не отменяет аллюзии «рыцарства» Мышкина на
Дон Кихотом, сочетаясь с ней.
19
Это второй шиллеровский монолог (первым был монолог Карла Моора —
см. с. 191), инсценируемый Опискиным: «Я хочу любить, любить человека, —
кричал Фома, — а мне не дают человека, запрещают любить, отнимают у меня
человека! Дайте, дайте мне человека, чтоб я мог любить его! Где этот человек?
куда спрятался этот человек? Как Диоген с фонарем, ищу я его всю жизнь и не
могу найти, и не могу никого любить, доколе не найду этого человека. Горе тому, кто сделал меня человеконенавистником! Я кричу: дайте мне человека, чтоб
я мог любить его, а мне суют Фалалея!» (3; 154).
154
Достоевский и Шиллер
маркиза.20Можно даже предположить, что само выражение «положительно прекрасный человек» сложилось у Достоевского под воз-
действием масштабной разработки понятия человек у Шиллера.
Особое внимание к образу Позы должно было быть привлечено у Достоевского благодаря тому, что его психологическому и
эстетическому анализу практически полностью посвящена важнейшая критическая статья Шиллера «Письма о Дон Карлосе»,
ибо драматургу понадобилось объяснить парадоксальную ситуацию, как столь выдающийся герой, которого непременно должен
полюбить зритель, тем не менее губит в драме как близких людей,
так и самого себя. Шиллер обосновывает это тем, что Поза, оставаясь честным и чистым человеком, ставит святую для него цель
освобождения народов выше дружеской преданности Карлосу.
И здесь очевидна аналогия с сюжетом «Идиота», где «положительно прекрасный» герой, увлеченный великой идеей, любящий всех и любимый всеми, незаметно, но все больше запутывается в отношениях с людьми, что приводит к роковому финалу, который
не может изменить даже жертвенная смерть самого героя.
В «Письмах о Дон Карлосе» Шиллер делает глубокое замечание о природе «идей» подобного рода, которое, при проецировании на романы «пятикнижия», может служить комментарием ко
всем их психологическим коллизиям, равно как и объясняет неизменное фиаско героев-идеологов Достоевского:
Одно уже то обстоятельство, что каждый подобный идеал духовно-
го величия искусственный продукт, который существует в идеe, и,
как всякая идея, зависит от болeе или менeе ограниченной точки
зрeния индивидуума, который ее воспринимает, и не может быть
общепримeнимой в цeлом — уже одно это обстоятельство, говорю
я, должно было сдeлать ее весьма опасным орудием в руках нашего
20
«Д о н К ар ло с Убейте и меня, как вы убили/ Великого из человeков» [II; 176].
«Король Что в власти мнe, когда она не может/ В гробах рукой порыться и
поправить/ Свою ошибку жизнью человeка! <...> Какое ж дeло до живых мнe?
Ум / Великий, человeк свободный встал / Во все столeтье раз — и тот презрeл/
Меня и умер./ <...> Он был мнe дорог. В этом человeкe/ Всходило для меня другое утро,/ Прекраснeй, чище прежнего». «Это сердце/ Для человeчества лишь
только билось. / Его единственной любовью был/ Весь мир со всeм грядущим
поколeньем» [II; 180]. Когда настроение короля меняется, прежнее понятие звучит вызовом: «Меня принес он в жертву своему/ Кумиру — человeку. Человeк/
Мнe за него пускай и отвeчает» [II; 180]. Наконец, Великому Инквизитору Король объясняет свою дружбу с «еретиком» Позой: «Я в человеке нужду ощутил»
[II; 183]. Примеры можно умножить.
Идеалы
друга; еще опаснeе становится эта идея при довольно быстром со-
единении её с тeми или другими страстями, которые всегда в большей
или в меньшей мeрe присущи человeческому сердцу. Я имeю в виду —
властолюбие. самомнeние и гордость, которые тотчас овладeвают ею и
—
сливаются с ней неразрывно [Письма о «Дон Карлосе.
IV; 258].
155
Действительно, в каждой «высокой» идее героев «пятикнижия» неразрывно соединены всеобщность и субъективизм, ибо
она неотделима от личности ее создателя, который самовыражается через нее, иногда вплоть до полного себя с ней отождествления. С одной стороны, это делает идею «живым голосом» индивидуума и придает ей энергию неизбывной актуальности. Кроме
того, она кажется всегда глубже своего словесного выражения,
ибо коренится в неисследимости «я» героя. Но, с другой стороны,
претензия идеи на универсальность теряет в полноте, даже если
она не предполагает просто возвеличивание ее носителя (как в
случае Раскольникова или Ивана), но является проектом всеобщего счастья: она основывается на личных переживаниях идеолога (на
его «снах», прозрениях, созерцаниях) — «ограничивается индивидуальной точкой зрения», говоря словами Шиллера.
Причиной неудачи Позы в определенный момент становятся
его страстность и горячность, соблазн завоевать сердце монарха и,
получив от него полномочия, уже теперь осчастливить жаждущие свободы провинции, не дожидаясь восшествия на престол
инфанта. В результате он тактически, частично предает Карлоса
перед его отцом (показывая тому тайные письма Карлоса королеве), будучи уверен, что в следующий же момент спасет принца и
выведет из-под удара. Однако рассчитать психологию всех участвующих в интриге оказывается невозможно, и механизм катастрофы,
будучи раз запущенным, развивается неотвратимо и лавинообразно.
Так же и Мышкин предает свои отношения с Аглаей ради попытки спасти Настасью Филипповну, в виду своей главной идеи —
воцарения рая на земле.
Итак, Достоевский следует за Шиллером в опорной сюжетной
схеме, когда «положительно прекрасный» герой, в силу неудачи
осуществления своей идеи, невольно оказывается в этически
фальшивом положении и становится триггером трагической развязки, губя себя и других.
Сближаются герои и в ряде частных мотивов. Так, неожиданная и почти неуместная по своей смелости речь князя о России на
званом вечере у Епанчиных — аналогична пламенному изложению своих взглядов маркизом Поза на аудиенции у короля. В обоих
156
Достоевский и Шиллер
сценах прежде сдержанные герои забывают об осторожности в
надежде утвердить свою идею в умах тех, от кого зависит принятие государственных решений: Поза — перед самым могущественным монархом Европы, Мышкин — «захлебывается от прекрасного сердца» перед теми, кого он считает «настоящими
князьями», то есть духовной элитой России. В проповеди обоих
звучат мессианские мотивы и идеалистический порыв к обновлению человечества: если Поза убеждает короля, чтобы он «стал
образцом высокого, святого» и «пошел во главе царей Европы»,
чтобы «обновить землю» свободой [II; 141], то Мышкин проповедует будущее «обновление всего человечества и воскресение»
«русскою мыслью, русским Богом и Христом» (8; 453).
Стоит отметить похожие многозначительные заминки: Позы —
при ответе королю, что он католик и одной с ним веры, и Мышкина — при вопросе Рогожина, верит ли он в Бога. Последними
словами Позы при его прощании с королевой (и перед скорой
смертью) становится внезапное восклицание: «О Боже! Боже! Жизнь
так хороша!» [II; 165]
21
— что соответствует лирическому откровению Мышкина перед припадком на званом вечере («О, что такое
мое горе и моя беда, если я в силах быть счастливым?..» — 8; 459).
Оба эти восклицания ввиду последующей трагической гибели героев приобретают значение одновременно их символа веры и завещания.
Философское умение радоваться жизни даже в самой трагической ситуации знаменует глубину и особенность обоих героев,
маркирующую их на фоне остальных и указывающую на их «нездешность», принадлежность будущему. Из проведенного сопоставления видно, что идеализм Шиллера, хоть и осмеивался Достоевским, но оставался внутренне ему глубоко родственным, и когда это было оправдано, писатель обращался к нему со всей экзистенциальной серьезностью.
21
В подлиннике: «О Gott! das Leben ist doch schön!» [NA 6; 274].
Бунтарство
157
II. Бунтарство
«Высунуть язык Шиллеру»
Однако диалог с Шиллером разрастался и обогащался различными контрапунктами, соответственно духовному возрастанию Достоевского. Глубоко вобрав в себя идеи Шиллера и пройдя
через пламенное, даже болезненное увлечение им в юности, в начале 60
своим кумиром. Очевидно, тяжелый опыт каторги заставил писателя по-новому взглянуть на прежние идеалы. Если в докаторжной прозе влияние Шиллера почти неощутимо (хотя тогда для
Достоевского имя Шиллера было «родным, каким-то волшеб-
ным звуком»), то «Униженные и оскорбленные» оказываются
целиком построенными на шиллеровских мотивах, с прямыми
отсылками к немецкому поэту.
ский экспериментирует, заново ищет свой стиль и своего героя.
Нам же из отдаленной временной перспективы более видны сами
литературные традиции, от которых писатель старался оттолкнуться. «Униженные и оскорбленные» задумывался как социальный роман диккенсовского типа (с проблематикой социального
неравенства, женской эмансипации), в основу сюжета которого
должна была лечь любовная мелодрама. В окончательном варианте романа четко прослеживаются две сюжетные линии: диккен-
совская (Нелли и трагедия ее семьи), навеянная «Лавкой древностей», и шиллеровская (любовный «четырехугольник»: Иван
Петрович — Наташа — Алеша — Катя), почти в точности копирующая сюжетную ситуацию «Коварства и любви» — неравный
брак. Наташа, возлюбленная рассказчика Ивана Петровича, любит
Алешу — сына богатейшего князя Валковского, и отец изо всех сил
противится их браку и принуждает Алешу к женитьбе на Кате —
богатой и выгодной партии, чтобы поправить личные финансовые
дела. И он устраивает их свадьбу, искусно добиваясь охлаждения
легковерного сына к Наташе. Точно так же в «Коварстве и любви»
Шиллера властный Президент, ловкий интриган, не брезгующий
для достижения желанной цели или карьеры никакими средствами, препятствует своему сыну Фердинанду жениться на Луизе,
дочери бедного музыканта Миллера, и требует женитьбы на быв-
х годов Достоевский вступает в жесткую полемику со
–
Вновь входя в литературу после каторги и ссылки, Достоев-
158
Достоевский и Шиллер
шей фаворитке князя леди Мильфорд. Наблюдаются четкие параллели в системе персонажей у Шиллера и Достоевского: (Луиза — Наташа, музыкант Миллер — Ихменев, Фердинанд — Алеша, леди
Мильфорд — Катя, президент — князь Валковский: особенно
важно сходство Валковского с президентом в их циничной философии). В семье Ихменевых, как и у Шиллера в семье Миллеров,
начинается раздор: отец в обоих случаях против сближения дочери с человеком из высшего сословия, и мать, наоборот, поддерживает ее.
Шиллеровские мотивы отчетливо прослеживаются и в психологии отношений героев. Их юные души полны идеалами гуманизма и братской любви, великодушия и самопожертвования. Для
главных героев это становится настоящим культом, начиная с
центрального, Ивана Петровича, который бесконечно жертвует
собой ради счастья возлюбленной им Наташи. Сама Наташа тоже
бесконечно жертвенна по отношению к Алеше, до того, что отдает его сопернице. При этом героини разыгрывают необыкновенно
патетическую сцену, плача друг у друга в объятиях и клянясь в вечной
любви и дружбе, что цинический князь Валковский прямо именует
«пасторалями», «возвышенностями» и «шиллеровщиной» (3; 359):
[Катя] вошла робко, как виноватая, и пристально взглянула на
Наташу, которая тотчас же улыбнулась ей. Тогда Катя быстро по-
дошла к ней, схватила ее за руки и прижалась к ее губам своими
пухленькими губками. Затем, еще ни слова не сказав Наташе,
серьезно и даже строго обратилась к Алеше и попросила его оста-
вить нас на полчаса одних (3; 397).
Катя помолчала немного и вдруг, поднявшись со стула, тихо
обняла ее. Обе, обняв одна другую, заплакали. Катя села на ручку
кресел Наташи, не выпуская ее из своих объятий, и начала целовать
ее руки.
— Если б вы знали, как я вас люблю! — проговорила она плача. —
Будем сестрами, будем всегда писать друг другу... а я вас буду вечно любить... я вас буду так любить, так любить... (3; 398).
Идеальную любовь ассоциирует с Шиллером не только Вал-
ковский, но и Маслобоев, характеризуя идеального возлюбленного матери Нелли, немца, «братцем Шиллеру» : «У старика была
дочь, и дочь-то была красавица, а у этой красавицы был влюбленный в нее идеальный человек, братец Шиллеру, поэт, в то же
время купец, молодой мечтатель, одним словом — вполне немец…»
Бунтарство
159
(3; 336); «Брудершафт1тоже ободрял ее и не рассуждал; Шиллера
читали. Наконец, Брудершафт отчего-то скиснул и умер...» (3; 337).
То есть из абстрактного гуманизма Шиллер становится знаком
самого экзальтированного идеализма и романтизма.
2
Даже демонический князь Валковский в молодости «желал
быть благодетелем человечества, основать филант
ропическое общество». Поэтому он знает, как вернее поразить молодых героев
насмешками над их верой в «вечную любовь» и «высокое и прекрасное». Его любимое удовольствие — «внезапно огорошить какого-нибудь Шиллера и высунуть ему язык, когда он всего менее
ожидает этого». Он прямо говорит Ивану Петровичу:
Ведь Алеша отбил у вас невесту, я ведь это знаю, а вы, как какойнибудь Шиллер, за них же распинаетесь, им же прислуживаете и
чуть ли у них не на побегушках... Вы уж извините меня, мой милый,
но ведь это какая-то гаденькая игра в великодушные чувства... Как
это вам не надоест, в самом деле! Даже стыдно (3; 358).
У самого князя Валковского шиллеровский безудержный
идеализм вскоре замещается жестокостью и развратом в духе
маркиза де Сада: «Помню, еще у одной пастушки был муж, красивый молодой мужичок. Я его больно наказал и в солдаты хотел
отдать (прошлые проказы, мой поэт!), да и не отдал в солдаты.
Умер он у меня в больнице... У меня ведь в селе больница была,
на двенадцать кроватей, — великолепно устроенная; чистота, полы паркетные. Я, впрочем, ее давно уж уничтожил, а тогда гор-
1
«Bruderschaft» по-немецки значит «братство». Здесь можно прочесть прямой
намек на главную тему оды «К радости» Шиллера, где говорится о братском
единении всех людей в любви («Seit umschlungen, Millionen <...> Brüder, über
Sternenzelt/ Muss ein lieber Vater wohnen» [NA 1; 169]).
2
Сам Достоевский видел в жизни примеры несоответствия «шиллерианцев»
исповедуемым им высоким идеалам. Так, он рассказывал В. В. Тимофеевой подлинную историю о молодых правоведах, которые гуляли, «декламировали из
Шиллера, гимн Радости и Свободе... Самые чистые и возвышенные слова говорили, как подобает юности с идеалом в душе», и встретив публичную женщину, «почувствовали к ней омерзение и такую свою необыкновенно высокую чистоту, что плюнули ей — все трое — в лицо». И потом, «в камере мирового судьи,
не желая платить штраф за бесчинство и личное оскорбление, красноречиво, по
всем правилам высших наук защищали свое “законное право” поступить именно
так, как они поступили, в порыве благородного негодования “на эту истасканную продажную тварь”». «Каковы же должны быть у этих людей понятия о возвышенных идеалах, если они могли совершить такую пошлость и низость!» —
Тимофеева В. В. (О. Починковская) Год работы с знаменитым писателем // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 2. М.: Худ. лит–ра, 1964. С. 161.
160
Достоевский и Шиллер
дился ею: филантропом был; ну, а мужичка чуть не засек за жену...». Сам князь Валковский прямо связывает «упоение злобой» с
предшествующим ей шиллеризмом, характеризуя обиженную им
мать Нелли: «Поверьте, мой друг, в несчастии такого рода есть
даже какое-то высшее упоение сознавать себя вполне правым и
великодушным и иметь полное право назвать своего обидчика
подлецом. Это упоение злобы встречается у шиллеровских на-
тур…» (3; 367). Да и сам благородный Иван Петрович к концу монолога-исповеди Валковского оказывается «вне себя от злости» (3; 358).
Таким образом, уже в «Униженных и оскорбленных» от шиллеровского энтузиастического гуманизма берет начало страшная
моральная амбивалентность, зачастую приводящая к перерождению или гибели личности. Очевидно, это связано с преодолеванием самим Достоевским своего юношеского шиллеризма.
Однако такую возможность изображает и сам Шиллер (sic!)
на первых страницах юношеской драмы «Разбойники», когда
Франц обрисовывает отцу картину парадоксального перерождения своего брата Карла, которому он приписывает громкие преступления:
Пылкий дух, который бродит в мальчикe, говаривали вы всегда, ко-
торый дeлает его чутким ко всему великому и прекрасному, эта от-
кровенность, отражающая, как в зеркалe, его душу во взорах, эта
мягкость чувства, вызывающая в нем слезы сочувствия при видe
каждого страдания, этот мужественный дух, <...> это дeтское често-
любие, это непреклонное упрямство и всe эти прекрасные, блестя-
щие добродeтели, которые росли в батюшкином сынкe, сдeлают; из
него нeкогда вeрного друга, примeрного гражданина, героя, велико-
го, великого человeка! Вот вам и великий человeк, батюшка! Пыл-
кий дух развился, расширился; нечего сказать, прекрасные плоды
принес он. Посмотрите на эту откровенность — как она мило пере-
родилась в дерзость; эта мягкость — <...> как отзывчива к прелес-
тям какой-нибудь Фрины; взгляните на этот пламенный гений —
как чисто в шесть каких-нибудь годочков сжег он масло жизни <...>
Полюбуйтесь-ка на эту смeлую, предприимчивую голову, как она кует
и выполняет планы, пред которыми блeднeют геройские подвиги Кар-
тушей и Говардов! [
I; 192–193].
Образ Валковского приобретает своё продолжение и законченность в куда более глубоком образе — демоническом аристократе Свидригайлове, также говорящем о своей любви к Шиллеру
(«…кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю» — 6; 362).
В романе «Бесы» происходит еще более впечатляющее превращение: Ставрогин из экзальтированного, сентиментального
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]