Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Проблематика творчества 1845–1865 годов
51
дение игрой — столь же извращенным, как наслаждение последнего собственным унижением.
Таким образом, в «Игроке» Достоевский разрабатывает и умножает варианты парадоксальных и «противоестественных» состояний счастья.
III. Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
«Преступление и наказание»:
завершение «петербургской» тематики
«Пятикнижие» отличается от более ранних произведений отчетливо выраженной христианской проблематикой, что придает
по-прежнему искомому идеалу счастья религиозный характер и
требует если не его торжества, то хотя бы зримого воплощения.
И действительно, в первом из романов «пятикнижия» — «Преступлении и наказании» — герои в финале обретают бесконечное
счастье во взаимной любви, одновременно с приходом Раскольникова к Богу. Однако сам роман — наиболее «мрачный» — не
только в «пятикнижии», но и во всем творчестве писателя (0,495 в
таблице 3).
воупотребления лексем страдания и скорби,
65
ПН характеризуется абсолютным максимумом сло-
66
а также повышен-
65
Интересно, что одновременно с ПН пишется «Игрок» с положительным балансом лексем радости/горя (1,254), при том что у героев обоих романов внешне
совпадает даже цель — приобрести «разом весь капитал»).
66
Скорбь в ПН приобретает коммуникативную функцию, ибо облегчает героям путь друг к другу (что крайне специфично, поскольку скорбь обыкновенно
переживается в одиночестве; кроме того, во всех предыдущих текстах общение
провоцировало героев на восторг). Так начинается разговор Мармеладова с Раскольниковым: «Молодой человек, — <...> в лице вашем я читаю как бы некую
скорбь. Как вошли, я прочел ее, а потому тотчас же и обратился к вам» (6; 15).
Взгляд Дуни на Раскольникова при их последней встрече «изображал ужас и
неутолимую скорбь» (6; 398). Соня когда Раскольников идет с повинной, сопровождает «всё его скорбное шествие» (6; 406). Уже на каторге «случалось, что
она трепетала его и уходила в глубокой скорби» (6; 421). И наконец, перед самоубийством Свидригайлов начинает разговор с пожарным, на лице которого
«виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кисло отпечаталась на
всех без исключения лицах еврейского племени» (6; 394). Из других ключевых
контекстов хочется отметить «у Сикстинской Мадонны лицо фантастическое,
лицо скорбной юродивой» (6; 369), по ощущению Свидригайлова, и то, что у
девочки-утопленницы из его же сна улыбка на бледных губах <...> была полна
52
Радость и счастье у Достоевского
ными значениями мучения и отчаяния (максимум для «пятикнижия»). Словоупотребление лексем отрицательного спектра отличается иногда утрированной плотностью.
67
В подготовительных материалах к ПН делается известная запись (от 2 янв. 1866 г.), в которой идея обретения счастья через
страдание приобретает философскую завершенность:
ПРАВОСЛАВНОЕ ВОЗЗРЕНИЕ, В ЧЕМ ЕСТЬ ПРАВОСЛАВИЕ
Нет счастья в комфорте, покупается счастье страданием. Таков за-
кон нашей планеты, но это непосредственное сознание, чувствуемое
житейским процессом, — есть такая великая радость, за которую
можно заплатить годами страдания. Человек не родится для счастья.
Человек заслуживает свое счастье и всегда страданием (7; 154–155).
Эта формулировка заслуживает самого внимательного рассмотрения, ввиду наличия в ней обоих интересующих нас лексем:
счастья и радости, вторая из которых впервые наделяется эпитетом «великая».
68
Как и всегда у Достоевского (см. с. 20), счастье —
программа всей жизни, а радость — «непосредственное сознание», актуализированное в настоящем. Однако в данном контексте «непосредственное сознание» радости растягивается на весь
«житейский процесс», значит, «великая радость» вбирает в себя
«годы страданий», сопереживается вместе со страданиями и благодаря им. При правильном понимании того, что есть счастье,
любая жизнь, даже каторжная, есть радость. «Живая жизнь» неизбежно состоит из страданий и все равно с высшей точки зрения
является беспрерывной радостью. (Эта теза фактически совпадает
с итоговой формулой Пьера из «Войны и мира»: «Пока есть
жизнь, есть и счастье»). Таким образом, теперь страдания принимаются и оправдываются, ибо радость равна счастью страданья.
какой-то недетской, беспредельной скорби и великой жалобы» (6; 391). Таким
образом, в искаженном грехом и страданием мире «Преступления и наказания»
скорбь — печать человечности.
67
«Оставь меня, — вскричал он вдруг в судорожной тоске, — оставь меня! /
Он облокотился на колена и, как в клещах, стиснул себе ладонями голову. —
Экое страдание! — вырвался мучительный вопль у Сони. — Ну, что теперь
делать, говори! — спросил он, вдруг подняв голову и с безобразно искаженным
от отчаяния лицом смотря на нее» (6; 322).
68
«Радость» и «великое торжество» крепят голос Сони в момент чтения о чуде
воскрешения Лазаря. С данного контекста начинается углубление и развитие
мотива радости в «пятикнижии». Однако в большинстве идейно значимых контекстов ПН (в том числе в финале) лексемы радости и счастья остаются синонимичными, с преобладанием последней.
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
53
Как мы помним, «выстрадать» (заслужить страданиями) свое
счастье отчаянно пытались еще герои УиО. Но из их усилий ничего не выходило вследствие «неподходящей» природы их мучений:
в случае социальных лишений (как в БЛ) страдания были неотменимы и бессмысленны, а если они порождались мелодрамой, утрированной самими героями, то были надуманными,
69
соответственно, и счастье, «выстраданное» подобными треволнениями,
оказывалось столь же условным (за исключением финала изначально водевильного «Села Степанчикова»).
И вот в ПН Достоевский идет парадоксальным путем: он экзистенциально углубляет несчастье, чтобы затем сублимировать
его до истинного же счастья (отсюда преобладание в ПН лексем
страдания, отчаяния, скорби, манифестирующих трагизм пере-
живаний). Достоевский отбрасывает традиционные для беллетристики мотивации бедности и любовной страсти. Совершается пре-
ступление, грозящее душе Раскольникова гибелью и распадом, и
причиной его явлены не развращенность или произвол героя, но
мировоззренческий кризис эпохи и вековечная борьба дьявола с
Богом «в сердцах людей». (Также катастрофа Мармеладова,
внешне имеющая социальную подоплеку, в итоге сводится к
нравственной и антропологической проблематике).
Сюжет «принятия страдания» воспроизводится в ПН многократно, и героями самых разных убеждений: если для верующего
Миколки-красильщика это — подвиг покаяния, то для бунтующего Раскольникова — цена самоутверждения над миром и условие
осуществления идеи: «…сломать, что надо, раз навсегда, да только: и страдание взять на себя!» (6; 253). «Страдание и боль все-
гда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете ве-
ликую грусть, — прибавил он вдруг задумчиво» (6; 203). По-
следняя цитата, однако, показывает, что принятие страдания ради
«себя» приводит не к счастью, но лишь к «величию» (то же бремя
вечного страдания берет на себя Великий инквизитор
69
Это признает Наташа в финале: «“Ваня, ведь это был сон! <...> — все, за
весь этот год. Ваня, зачем я разрушила твое счастье?” И в глазах ее я прочел:
“Мы бы могли быть навеки счастливы вместе!”» (3; 442).
70
В подготовительных материалах к ПН есть примечательный набросок: «NB. —
В чем же счастье-то, — сказала Соня. — Счастье есть власть, — сказал он» (7; 203).
Характерно, что в окончательном тексте Раскольников последнюю фразу не
произносит, а вместо этого говорит о «великой грусти», то есть оказывается выше образа мыслей Наполеона.
70
). От сча-
54
Радость и счастье у Достоевского
стья же герой стоически отказывается навсегда, признав его экзистенциально невозможным. Оно вновь открывается для него лишь
в силу иного, искупительного страдания на каторге.
Обретение истинного счастья через страдание в «Преступлении и наказании» в итоге состоялось, но данный опыт, предполагающий прохождение души через смертный грех и опасность
окончательной гибели, явно не являлся панацеей и не мог быть предложен как универсальный. Требовалось найти более «легальный» и
надежный путь обретения истины и воссоединения с миром.
Параллельно отмеченным процессам, в «Преступлении и наказании» задействован полный спектр мотивов, разработанных
ранее: невозможность или болезнетворность счастья в Петербурге
(чудо «воскресения» героя в финале знаменательно перенесено в
сибирские степи); подпольная «злорадство обиды» у Раскольникова (по отношению к Лужину); разрушенный сентиментальный
идеал семейного счастья (в исповеди Мармеладова); «детский»
(хоть и «пьяный») восторг Разумихина, покаянное наслаждение
собственным позором у Мармеладова, извращенное наслаждение
виртуальным» развратом у Свидригайлова или мучительством у
извозчика Миколки.
В целом ПН развивает проблематику раннего творчества —
достижение счастья через страдания — в некотором смысле подытоживая ее и поднимая на религиозно-философский уровень. В романе утверждается если не благо, то спасительность и возвышающее
величие страдания (именно этот пафос выражен в поцелуе ноги Соне).
Однако с романа «Идиот
» начинается поиск новых концеп-
тов. счастья, зиждящихся и на принципиально других основаниях.
«Идиот». Счастье через жертву
До 1869 г. в творчестве Достоевского идеал счастья неизменно ассоциировался с женской любовью, (при этом причины горя и
страдания были значительно разнообразней
71
). Напротив, роман
«Идиот», хотя и посвящен преимущественно любовной тематике,
выдвигает принципиально новые концепты счастья. Впервые в
творчестве Достоевского герои-идеологи данного романа заявля-
71
Исключение «Игрока» на самом деле подтверждает правило: наслаждение
выигрышем у Алексея лишь на краткий миг перерастает любовную страсть, расплатой за что становится потеря Полины и счастья навсегда. Даже в ПН, с его
преимущественно религиозно-этической проблематикой, в финале счастье обретается Раскольниковым именно в любви к Соне.
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
55
ют о созидании всеобщего счастья как о своей сверхцели: прежде
всего, это Мышкин, но также и Ипполит, признающийся: «Я хотел жить для счастья всех людей, для открытия и для возвещения
истины...» (8; 247). Постоянные разговоры о счастья в конечном
итоге выравнивают баланс лексем положительного и отрицательного спектра, невзирая на драматизм и трагический финал романа.
Концепт счастья раскрывается в «Идиоте» на новом, религиозном уровне и, развертываясь, распадается на несколько составляющих. Отчетливо выделяются два главных аспекта:
— счастье в спасающей мир красоте (соотносящаяся с Настасьей Филипповной, Аглаей, Христом);
— счастье как рай (на секунду в ауре перед припадком Мышкина и как «земной рай», природный «пир и хор» жизни).
При внешнем различии, они тесно переплетены между собой
и оба были намечены в образе Катерины из «Хозяйки» (как мы
старались показать выше при разборе данной повести. О генезисе
образов Катерины и Настасьи Филипповны см. также в статье
«Достоевский и Шиллер»: с. 134).
Еще в экспозиции романа князь рассказывает Епанчиным, что
в Швейцарии он «не был влюблен», но «был счастлив иначе» (8; 57):
«Я, впрочем, почти всё время был очень счастлив. — Счастлив!
Вы умеете быть счастливым? — вскричала Аглая» (8; 50).
Исподволь выясняется, что заветная мечта Мышкина — устроение «рая на земле» через всеобщую любовь и всепрощение.
В швейцарской деревне ему почти удалось воплотить данный
идеал, что было обусловлено двумя причинами. Во-первых, князь
оказывается среди детей — чистых душ, еще не искаженных грехом, горем и гордостью. Во-вторых, любовному единению детей и
Мышкина послужило поводом трагическое переживание — жалость к «блуднице» Мари. Мышкин своею проповедью
72
превращает детей из преследователей «несчастной» в ее заступников и
помогает раскрыться их ангельской природе, преображающей затем своим светом и весь окружающий мир. Благодаря этому Мари, сломленная ударами судьбы и угасающая от чахотки, «умирает почти счастливая» — прощенная и окруженная всеобщей лю-
72
«Я им рассказал, какая Мари несчастная <...> Они очень любопытно слу-
шали и скоро стали жалеть Мари. <...> Однажды две девочки достали кушанья и
снесли к ней, отдали, пришли и мне сказали. Они говорили, что Мари расплакалась и что они теперь ее очень любят. Скоро и все стали любить ее, а вместе с
тем и меня вдруг стали любить» (8; 61).
56
Радость и счастье у Достоевского
бовью (как ранее и Нелли Валковская из УиО). Тем самым ее
смерть становится необходимым условием как для ее предсмертного блаженства, так одновременно и для радостного единения
д
етей (Нелли тоже
жертвует
собой ради счастья Ихменевых).
Так складывается новая идеологема счастья у Достоевского:
для осуществления всеобщего счастья на земле необходимо чьето страдание и жертвенная смерть (в подобие Христовой), и стать
таковой жертвой может как праведник, так и грешник. Более того,
для самого грешника самопожертвование может быть единственным путем прощения и обретения райского блаженства, то есть
единения со всеми в радости любви. Именно таков для Достоевского смысл евангельской притчи о зерне, взятой им в эпиграф к
БК. Её символический смысл воплощается как в центральном сюжете романа, так и в нескольких побочных: 1) в обращении к Богу
перед смертью брата Зосимы Маркела; 2) в объединении Алешей
школьников вокруг умирающего Илюши Снегирева; 3) в публичном покаянии в убийстве Михаила («таинственного гостя» Зосимы), после которого он вскорости умирает, но его «сердце как в
раю веселится» (14; 283).
В любом случае, полнота и истинность счастья отныне возможны
при условии не только его бесконечности, но и всеобщности, и для его
достижения требуется не просто личное страдание, но жертва.
Ввиду своей провокационности, ни в «Идиоте», ни далее в БК
данная идеологема прямо не декларируется, лишь имплицитно
отражаясь в сюжетных структурах поздних романов, в силу чего
приобретает мифологический характер. Внешний, общеочевидный смысл швейцарской истории — незамутненно христианский,
с евангельскими аллюзиями (Христос и блудница, Христос и дети). Утверждается невозможность быть счастливым одному, но
только в кругу всеобщего счастья.
Однако в Петербурге швейцарский идеал оказывается невоплотим: и Мышкин, и Рогожин, и Настасья Филипповна пытаются
пожертвовать собой ради счастья остальных, но в итоге гибнут и
жертва, и «спасаемые» (что было бы неизбежно и при всех иных
гипотетических сценариях развития событий финала).
Объяснение этому, на наш взгляд, коренится в актуализации
своеобразно переосмысленного идейно-художественного мате-
риала «Хозяйки». В «Идиоте» фактически воспроизводится фантастический любовный треугольник повести: идеолог-мечтатель
(Ордынов/Мышкин) — героиня «всевластной» красоты (Катерина/Настасья Филипповна) — ее властитель-убийца, одержимый к
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
57
ней мрачной страстью (Мурин/Рогожин).73Помимо мистической
поэтики «Хозяйки», в романе присутствует и мотив «священной
болезни» — эпилепсии. Воздействие красоты Настасьи Филипповны на Мышкина и Рогожина столь же необъяснимо и подавляюще, как и Катерины на Ордынова.
Красоте Настасьи Филипповны придается философская
сверхзначимость
74
— способность «мир перевернуть». Таким образом, с ней увязывается не только личное счастье ее возможного
избранника, но устроение новой реальности для человечества —
при этом неизвестно, спасительной или губительной («кабы добра
—
все бы было спасено» — 8; 32). Таким образом, по мнению Мышкина, у ней есть чудесная возможность созидания «рая на земле».
Но в «Хозяйке» захваченность души красотой переживалась
Ордыновым как бесконечное счастье, пусть и неразрывно сопряженное с болью и страданием. В «Идиоте» же не только сама Настасья Филипповна — глубоко и непоправимо несчастна
75
(здесь
они с Катериной тождественны), но и, более того, она делает несчастными всех, кто соприкасается с ней. Сила красоты, помноженная на неизбывную стихию страдания, оказывается разрушительной как для героев, так и для нее самой. Говорить о полной
трансформации идеала красоты было бы все-таки неверным (озарение и потрясение души красотой — все равно счастье, хотя бы в
силу предельной интенсификации жизни и чувств), но баланс радости и боли в этом переживании резко сдвигается в сторону последней. Настасья Филипповна ассоциируется с Мари (а в контексте творчества — с Неточкой Незвановой
76
), которые, подобно
героям БЛ, прямо воплощают собой страдание, уже не связанное с
73
См. об этом: Криницын А. Б. «Кошмар петебургский» // Сюжетология Ф. М. Дос-
тоевского. М.: МАКС Пресс, 2017. С. 161-192.
74
Мы не будем здесь рассуждать о природе и понимании красоты у Достоевского, иначе бы пришлось сильно расширить рамки выбранной нами проблематики. См. на эту тему: Зеньковский В.В. Проблема красоты в миросозерцании
Достоевского // Универсум Достоевского. Антология. — Спб.: Изд–во Русской
христианской гуманитарной академии, 2021. С. 740–753.
75
Даже при взгляде на ее портрет сразу Мышкин сразу читает на ее лице
страдание: «Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а?» (8; 31); «В этом лице…
страдания много…» (8; 69).
76
См. стр. 41 данной статьи. Стоит отметить, что в сильнейшей степени стра-
данием наделяются Достоевским именно женские образы, и в этот ряд можно
также добавить Соню и Катерину Ивановну Мармеладову. Последняя — тоже своеобразное воплощение страдания и так же разрушается им, как и Настасья Филипповна.
58
Радость и счастье у Достоевского
идеей красоты. «В этом лице... страдания много...» — первое определение, которое дает ей Мышкин (8; 69).
Если Раскольникова страдание ведет к спасению через любовь
к Соне (хотя могло бы привести и к гибели, как Свидригайлова),
то Настасью Филипповну страдание углубляет, даже возвышает,
но уже не спасает, даже несмотря на состоявшуюся и взаимную
любовь с Мышкиным,
77
ибо в упоении своей обидой и из-за неверия в мир героиня отвергает князя в конце первой части). Спасет
ли мир такая красота? Её спасительная сила оказывается подавлена, уничтожена губительной стихией страдания, лишенного на
сей раз каких-либо положительных христианских коннотаций.
Роковым оказывается сочетание страдания и гордости (как и в
случае Катерины Ивановны Мармеладовой).
Начиная со второй части романа образ Настасьи Филипповны
окончательно связывается с болью, отчаянием и ужасом. Особенно знаменателен сон князя перед встречей с ней:
Ему приснилось очень много снов, и всё тревожных <...> Наконец
пришла к нему женщина; он знал ее, знал до страдания; он всегда
мог назвать ее и указать, — но странно, — у ней было теперь как
будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему мучитель-
но не хотелось признать ее за ту женщину. В этом лице было столь-
ко раскаяния и ужасу, что казалось — это была страшная преступ-
ница и только что сделала ужасное преступление. Слеза дрожала на
ее бледной щеке; она поманила его рукой и приложила палец к
губам, как бы предупреждая его идти за ней тише.
замерло; он ни за что, ни за что не хотел признать ее за преступни-
цу; но он чувствовал, что тотчас же произойдет что-то ужасное, на
всю его жизнь (8; 352).
78
Сердце его
Здесь героиня представлена «преступницей» не только вследствие
своего «падения», но и будто виновная в убийстве, подобно Катерине.
Красоту, осиянную добром и невинностью, Настасья Филипповна видит в Аглае, возвеличивая ее в «невозможных» письмах
77
Показательно, что Настасья Филипповна так же, как и Раскольников, осознает себя преступницей и встает на колени перед героем, который олицетворяет
для нее христианский идеал (как и Раскольников встает перед Соней). Разница,
однако, в том, что Соня для Раскольникова — предел человеческого страдания, а
в случае Настасьи Филипповны, наоборот, на колени встает страдающий. Но в
любом случае — в этих парах страдающие оба.
78
Похожим жестом велит идти за собой Мышкину Рогожин после убийства
самой Настасьи Филипповны.
Романы «пятикнижия»: поиски религиозного идеала
59
почти до христоподобия.79Важно сравнение Аглаи со «светом»,
что утверждает ассоциацию с «солярным» образом Катерины.
Именно такая красота, сохраняющая извечную власть над людьми
и просветленная до божественности, должна, по ее чаяниям, «спасти
мир». Поклоняясь Аглае как свету, чистоте и совершенству, Настасья Филипповна неожиданно рассказывает о «выдуманной» ею
картине — Христа в пустыне, задумавшегося с «грустным лицом» и
«забывшего» руку на главе сидящего у Его ног ребенка. Символически эта картина знаменует брачный союз Аглаи и князя, в более
широком смысле — единение Бога с человечеством как божественной любви и детской невинности, таинственно скрепленный
красотой (князя можно было бы уподобить Христу, а Аглаю —
ребенку, но на самом деле оба они наделены детскостью, невинностью и христоподобием: князь — на протяжении всего романа,
Аглая — в контексте данных писем. «Вы и он для меня одно»
(8; 379) — прямо пишет Настасья Филипповна). Очевидно, этот
сакральный «сверхпоступок»
80
и означал бы мистерию преображения и «спасения» мира. Если спроецировать мифологему
«Идиота» на ее источник в лице «Хозяйки», то атрибуты образа
Катерины как «солнца» и источника счастья частично переходят к
79
Подобное превознесение Аглаи усматривается в следующих словах: «…я не
рассудком дошла до того, что вы совершенство; я просто уверовала. Но во мне
есть и грех пред вами: я вас люблю. Совершенство нельзя ведь любить; на совершенство можно только смотреть как на совершенство, не так ли? <...> Если
бы было можно, я бы целовала следы ваших ног. <...> Он о вас как о “свете”
вспоминал; <...> В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя. Но это нам невозможно, а вы другое дело: как могли бы вы не
любить хоть кого-нибудь, когда вы ни с кем себя не можете сравнивать и когда
вы выше всякой обиды, выше всякого личного негодования? Вы одни можете
любить без эгоизма…» (8; 379). Сравним эти строки с именованиями Христа
Достоевским в письме Н.Д. Фонвизиной: «…верить, что нет ничего прекраснее,
глубже, симпатичнее, разумнее, мужественнее и совершеннее Христа, и не
только нет, но с ревнивой любовью говорю себе, что и не может быть» (28 I; 176).
Ср. из записи «Маша лежит на столе…»: «Возлюбить человека, как самого себя,
по заповеди Христовой, — невозможно. Закон личности на земле связывает.
Я препятствует. Один Христос мог» — 20; 172). Таким образом, Настасья Филипповна уверовала в Аглаю как в совершенство и верит, что она одна в мире
может «любить без эгоизма». Далее следует пассаж, что, после встречи с Аглаей
на прогулке, Настасья Филипповна дома выдумала картину с изображением Христа.
80
Сверхпоступок — введенное мной понятие, обозначающее эксцентрический
поступок (зачастую преступление), которым герой-идеолог утверждает в мире свою
идею и которому придает символический и сакральный смысл. См.: Криницын А. Б.
Сюжетология Ф. М. Достоевского… С. 324–329.
60
Радость и счастье у Достоевского
Аглае,81хотя бы только в воображении Настасьи Филипповны.
Именно поэтому Мышкин видит в этих письмах «безумную мечту». «Да, конечно, это был сон, кошмар и безумие; но тут же заключалось и что-то такое, что было мучительно-действительное и страдальчески-справедливое, что оправдывало и сон, и кошмар, и безумие»
(8; 378). В черновиках эти письма названы «золотыми снами».
82
Таким образом, Настасья Филипповна препоручает Аглае
вместе с Мышкиным свою сокровенную миссию, сама «отказываясь от мира» и готовясь скрепить этот союз самозакланием
83
(ее
фамилия Барашкова не случайно отсылает к жертвенному агнцу).
Этому «фантастическому», псевдо-сакральному проекту не
суждено состояться. «Рыцарь бедный» сражен загадкой красоты,
и если его «виденье, непостижное уму», и не полностью тождественно земной Настасье Филипповне, то во всяком случае ее «красота страданья» сильнее «красоты невинности» Аглаи, независимо (и даже помимо) воли самой «страдалицы». Фатальный исход
«сцены четырех» (Ч. 4. VIII) задан уже в многозначительном полилоге Мышкина, Настасьи Филипповны и Рогожина при их тайной встрече в парке (Ч. 3. Х):
—Ты счастлив? Счастлив? — спрашивала она. — Мне только од-
но слово скажи, счастлив ты теперь? Сегодня, сейчас? У ней? <...>
— Ну, прощай, — сказал Рогожин, — А что, брат, — прибавил он,
быстро обернувшись, — что ж ты ей в ответ ничего не сказал? «Ты-
то счастлив или нет?» — Нет, нет, нет! — воскликнул князь с бес-
предельною скорбью. — Еще бы сказал «да!» — злобно рассмеялся
Рогожин и пошел не оглядываясь (8; 382).
81
Так, по возвращении с дачи Епанчиных Вера Лебедева обращает внимание
на счастливые глаза князя: «А у вас такие славные глаза в эту минуту... счастливые.
—Неужто счастливые? — с живостью спросил князь и радостно рассмеялся. (8; 366)
82
«А в золотых снах — психологическая) странность: непременное желание,
чтоб Князь женился на Аглае» (9; 244).
83
По словам Аглаи: «Она... вы думаете, она в самом деле замуж за Рогожина
выйдет, как она пишет здесь в письмах? Она убьет себя на другой день, только
что мы обвенчаемся!» (8; 363). То же косвенно подтверждает в своих письмах и
Настасья Филипповна, которая предчувствует свою смерть и готова к ней: «Я
слышала, что ваша сестра, Аделаида, сказала тогда про мой портрет, что с такою
красотой можно мир перевернуть. Но я отказалась от мира <...> я уже почти не
существую и знаю это; Бог знает, что вместо меня живет во мне. Я читаю это
каждый день в двух ужасных глазах, которые постоянно на меня смотрят, даже и
тогда, когда их нет предо мной» (8; 380).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]