Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Описание и статистический анализ лексем
21
но было медленно погрузить в ее грудь острый нож, то я, мне кажется, схватился бы за него с наслаждением. <...> А между тем,
клянусь всем, что есть святого, если бы на Шлангенберге, на модном пуанте, она действительно сказала мне: “бросьтесь вниз”, то я
бы тотчас же бросился, и даже с наслаждением» — 5; 214).
Наконец сюда же относится ощущение, которое Достоевский
считал своим психологическим открытием — наслаждение унижением и низостью падения («И это мне в наслаждение! И это
мне не в боль, а в нас-лаж-дение, ми-ло-сти-вый го-су-дарь, — вы-
крикивал [Мармеладов], потрясаемый за волосы и даже раз стукнувшись лбом об пол» — 6; 24).
До самых выразительных пароксизмов наслаждения нисхо-
дит все-таки Подпольный Парадоксалист (обратим отдельное
внимание на выразительность повторов лексемы):
Я до того доходил, что ощущал какое-то тайное, ненормальное,
подленькое наслажденьице <...> усиленно сознавать, что вот и се-
годня сделал опять гадость, что сделанного опять-таки никак не во-
ротишь, и внутренно, тайно, грызть, грызть себя за это зубами, пи-
лить и сосать себя до того, что горечь обращалась наконец в какую-
то позорную, проклятую сладость и наконец — в решительное,
серьезное наслаждение! Да, в наслаждение, в наслаждение! Я стою
на том. Я потому и заговорил, что мне все хочется наверно узнать:
бывают ли у других такие наслаждения? Я вам объясню: наслаждение
было тут именно от слишком яркого сознания своего унижения (5; 102).
Наслаждение «кровавыми обидами» у «подпольного» героя
«доходит иногда до высшего сладострастия» (5; 106), что парадоксальным образом вновь начинает напоминать «любовь-ненависть» в
«Игроке». Наслаждение несмываемым оскорблением и «мщением»
объясняет отказ Настасьи Филипповны князю на именинах — она настолько привыкла упиваться своей обидой на мир, что уже не в силах
вырвать ее из своей души. Такое наслаждение дает даже некую психологическую защищенность — в силу того, что человек уже
«ничего не стыдится» и потому не зависит от окружающих, утверждаясь внутренне в «праве на бесчестье», когда уже «все позволено», потому что ниже нельзя упасть.
Частота словоупотребления данной лексемы прямо коррелирует с тем, насколько «зол» и жесток роман ввиду доминирования
в нем демонстративно аморальных персонажей: это ПН, «Игрок»,
«Бесы» (обратим внимание, что именно в «Бесах» и ПН наличествует эпизод о самоубийстве изнасилованной девочки).
22
Радость и счастье у Достоевского
Только в БК наслаждение теряет остроту запретности и греховности, все чаще понимаясь как «райское».
Переходя к характеристике важнейших для нашего исследования лексем счастья
и радости, вначале разграничим их в том,
что радость — симультанное проявление счастья, а счастье —
результат переживания радости. Иными словами, радость это
непосредственное, первичное переживание, в то время как сча-
стье — его концептуальное осмысление, интеллектуальная рецепция, включающая его осознание и оценку — вывод о смысловой
оправданности « (спасенности») некоего момента в жизни, периода времени или даже всей жизни в ее целокупности.
При первом приближении кажется, что счастье ценностно
превалирует над радостью, ведь далеко не всякая радость со-
ставляет счастье, но лишь экзистенциально значимая (тем более
что глагол «радоваться» слабее по амплитуде чувства и лишен
ценностной акцентуации, в отличие от существительного «радость», поэтому мы приводим статистику по нему отдельно).
Используя терминологию М. М. Бахтина, можно определить,
что счастье — это смысловое «завершение» радости. Суждение
о том, был/есть ли я счастлив, может быть релятивировано, то
есть пересмотрено или отменено, в то время как радость —без-
относительна, как в прошлом, так и в настоящем. Поэтому возможно сказать: «я понял, что был счастлив», но нельзя сказать: «я
понял, что радовался». Соответственно, под счастьем у Достоевского может подразумеваться как сиюминутное душевное состояние, так и обобщенный идейно-психологический концепт («счастье всей жизни»), в то время как словоупотребления «радость всей
жизни» у Достоевского не встречается.
В начале творчества Достоевского обе лексемы не имеют отчетливой спецификации и часто соседствуют друг с другом, но с
очевидным процентным преобладанием счастья. Эволюцию и
философское наполнение этих понятий мы проследим при рассмотрении конкретных произведений.
Охарактеризуем и эмоции негативного спектра.
Несчастье и горе
— наиболее конвенциональные (то есть не
имеющие индивидуальной авторской специфики) лексемы у Достоевского, обозначающие как переживание, так и событие («слу-
чилось горе/несчастье»). Их воздействие на героев чисто отрицательное, лишенное какой-либо ценности в духовном плане (удар
судьбы, лишение), при этом легко сочетаются со всеми остальными лексемами «негативного» спектра, зачастую дублируя их зна-
Описание и статистический анализ лексем
23
чение. По стилистической окрашенности горе отличается народным, фольклорным колоритом, однако у Достоевского он практически не ощущается.
Страдание
отличается бòльшей напряженностью переживания и, наоборот, динамически трансформирует личность, способствуя либо ее становлению, либо деградации, вследствие чего
приобретает важнейшее концептуальное значение. С одной стороны, на опыте страдания выстраивается романтическое (конкретнее — байроническое) мировоззрение, придающее ему достоинство высшей духовной жизни (ср. у Лермонтова: «Что без страданий жизнь поэта! И что без бури океан?»). Поскольку героиидеологи Достоевского тесно связаны с романтической традицией, то они возвеличивают свои страдания, видя в них и крест, и
печать избранности. Так, для Раскольникова горделивая наполеоновская поза и броня неземного страдания способны героизировать его вызов обществу даже в случае преступления (поэтому он
и называет себя впоследствии «эстетической вошью» — 6; 211).
Точно так же Великий инквизитор видит себя и своих единомышленников мудрыми «страдальцами».
18
С другой стороны, в христианском миропонимании страда-
ние спасительно, если оно исцеляет душу от греха, при условии
его сознательного и смиренного приятия (подобный пример подает Раскольникову Миколка). Наконец, страдание определяет духовный путь русского народа: «Я думаю, самая главная, самая
коренная духовная потребность русского народа есть потребность
страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою
жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Стра-
дальческая струя проходит через всю его историю, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца
народного. У русского народа даже в счастье непременно есть
часть страдания, иначе счастье его для него неполно» (21; 36).
Поэтому именно на страдании и его преодолении Достоевский
выстраивает в конечном счете всю свою как русскую, православную идею, так и свою антроподицею в целом.
Если страдание — может быть и чисто физическим, то
скорбь
— всегда ментальна, как состояние души (можно «стра-
дать от боли», но нельзя «скорбеть от боли»). На семантику
18
«Ибо лишь мы, мы хранящие тайну, только мы будем несчастны. Будет тысячи миллионов счастливых младенцев и сто тысяч страдальцев, взявших на себя
проклятие познания добра и зла» (14; 236).
24
Радость и счастье у Достоевского
скорби у Достоевского влияет то, что данная лексема активно
употребляется в русском переводе Нового Завета,
19
благодаря чему приобретает христианские коннотации и соответствует высокому стилю (за исключением эпитета «скорбный», зачастую означающего просто «мрачный»). Как правило скорбь звучит в одних
контекстах со страданием и обозначает его сугубую степень, как,
например, в устах Мармеладова: «Не веселья, а единой скорби
ищу... Пью, ибо сугубо страдать хочу! — И он, как бы в отчая-
нии, склонил на стол голову» (6; 15). Однако, приближаясь по
значению к отчаянию, скорбь становится губительной для души. Ха-
рактерно, что Миколка (ПН) решает для исцеления души «страдание
принять», а слабовольный Мармеладов ищет именно «скорби»,
20
ко-
торая сама по себе не ведет к очищению, ибо не является подвигом.
Скорбь часто употребляется с эпитетами «беспредельная»
(ПН, «Идиот»), «необоримая», «великая», «чрезвычайная» (БК) и
как правило обозначает состояния, крайне протяженные по времени. «Страдальцем, мучимым великою скорбью», назван Вели-
кий Инквизитор; Мышкин, упоенный любовью Аглаи, на вопрос
Рогожина, «счастлив» ли он, восклицает: «Нет, нет, нет!» — «с беспредельною скорбью», — которая лишь разрастается в его душе,
невзирая на видимость счастья, и предвещает катастрофу финала.
Итак, словоупотребление скорби наглядно отражает амбивалентность (губительности/целительности для души) негативных эмоций в «пятикнижии».
Мучение (мука
) — наиболее частотная лексема рассматриваемого спектра, особенно на этапе «пятикнижия»; именно она создает перманентно мрачный колорит прозы Достоевского, для которого мучение — неизбежный модус земного бытия в его настоящем греховном состоянии. Даже если мука не проявляется
открыто, она может тлеть подспудно (так, Мышкин «мучился
глухо и немо»). При этом мучение, в отличие от страдания, не
приводит к качественным изменениям личности.
19
Уже в отрывке из Евангелия, читаемом Соней, сказано, что Христос, узнав о
смерти Лазаря, «восскорбел духом» и пошел к его гробу, «внутренно скорбя» (6; 251).
20
«Меня распять надо, распять на кресте, а не жалеть! Но распни, судия, рас-
пни и, распяв, пожалей его! И тогда я сам к тебе пойду на пропятие, ибо не веселья жажду, а скорби и слез!.. Думаешь ли ты, продавец, что этот полуштоф твой
мне в сласть пошел? Скорби, скорби искал я на дне его, скорби и слез, и вкусил,
и обрел» (6; 21).
Описание и статистический анализ лексем
25
Принципиальным отличием мучения от остальных лексем
данной группы в том, что мучение может быть обоюдным, когда, с
одной стороны, есть жертва, мученик, а с другой — мучитель. Таким образом, при исключительно «страдательном залоге» прочих
лексем, здесь возможен активный модус мучительства. Но, поскольку в любом случае при мучении есть страдающая сторона,
это дает нам возможность не разделять эти значения. Соответственно, в психологическом плане мучение связано с надрывами
персонажей, когда, муча других, они одновременно мучатся сами
или, наоборот, мучат, «когда любят».
К мучению героев ведет практически любой сюжетный поворот и любое переживание, даже такое позитивное, как любовь.
Характерно в этом отношении признание Смешного человека:
«…никогда не переставал я любить ту землю, и даже в ту ночь,
расставаясь с ней, я, может быть, любил ее мучительнее, чем когда-либо. Есть ли мучение на этой новой земле? На нашей земле
мы истинно можем любить лишь с мучением и только через му-
чение! Мы иначе не умеем любить и не знаем иной любви. Я хочу
мучения, чтоб любить» (25; 113).
У данной лексемы, как и у скорби, наличествуют христианские коннотации, благодаря ее распространенности в священном
писании и предании (священномученик, муки вечныя), однако говорится и об интеллектуальных мучениях героев при попытках
«великую» «мысль разрешить». Ивану дано «сердце высшее, способное такою мукой мучиться, “горняя мудрствовати и горних искати…”» (14; 66). Так же Кириллов «с удивительною экспансивностью» признается, что его «Бог всю жизнь мучил» (10; 94).
Грусть
у Достоевского — также одна из самых распространенных лексем (после мучения, несчастья и страдания) и вместе
с тем наиболее вариативная по значению: от просветленной грусти Мечтателя («…какая сила заставила блистать таким огнем эти
грустные, задумчивые глаза?» — БН, 2; 105) — до грусти черной,
близкой к отчаянию («Мне было ужасно грустно; грудь у меня
разрывалась, душу томило от какой-то неизъяснимой, страшной
тоски...» — БЛ, 1; 30). Романтическая грусть часто бывает беспричинной, сочетается с мечтательством (особенно у «рано повзрослевших» детей) и отличается самодостаточностью: подобной
грустью можно жить, питаясь ею духовно, как и мечтой.
26
Радость и счастье у Достоевского
В «пятикнижии» грусть может вырастать до «возвышенной»,
«тайной», «особой». Ее испытывают глубокие натуры, чистые
сердцем,
21
рано задумывающиеся о смысле жизни.
Итак, если для скорби важен евангельский контекст, то для
грусти — литературный. Это и лермонтовское «И скучно и гру-
стно», и фраза из монолога Гамлета, которую цитирует Митя Ка-
рамазов, решившись на самоубийство: «Грустно мне, грустно,
Петр Ильич. Помнишь Гамлета: “Мне так грустно, так грустно,
Горацио...”» (14; 367).
Чаще других лексем грусть соединяется в одних контекстах с
положительными эмоциями (Хромоножка: «любишь ты на солнце
смотреть, Шатушка? Хорошо да грустно» — 10; 117). Одновременно грусть очень часто мотивно связана со смертью. Так, Зо-
сима призывает молиться за самоубийц, ибо «сколь многие из них
расстались с землею отъединенно, никому неведомо, в грусти и тос-
ке» (14; 289). И здесь мы логичным образом переходим к рассмотрению следующего, смежного с грустью понятия.
— одна из наиболее важных и частотных у Достоевско-
Тоска
го лексем, которая приближена к грусти в том отношении, что
может варьироваться от губительных, изнуряющих душу прояв-
22
лений
до возвышенной тоски по идеалу и земному раю. Еще в
большей степени, чем грусть, тоска обусловлена мечтательностью.
Однако в большинстве контекстов тоска гораздо сильнее и
интенсивнее грусти. Достоевский поистине неистощим в нахождении эпитетов, возводящих ее в превосходную степень: «глубочайшая» (Село), «пугливая», «болезненная», «глубокая», «черная», «тяжелая, пронзительная», «подавляющая последняя»
(УиО), «потаенная», «сосредоточенная», «мрачная, «судорожная»,
«холодная, мертвящая тоска» (ПН), «бесцельная», «давящая»
(Пк), «смертельная», «чрезвычайная», «неисходная», «бесконечная», «ужасная, «невыразимая» («Идиот»), «тосковала до изнеможения» (УиО), «чуть не заболел тогда от тоски» (ЗП); «тосковал
как сумасшедший» («Игрок»). Тоска может сочетаться с чуть ли
21
Так, Грушенька до того, как стала жить у купца Самсонова, описывается как
«восемнадцатилетняя девочка, робкая, застенчивая, тоненькая, худенькая, задумчивая и грустная» (14; 311).
22
«Глубокая тоска облегла как тяжелый туман его душу. Глубокая, страшная
тоска!» (14; 340).
Описание и статистический анализ лексем
27
не со всеми остальными лексемами спектра,23но во всех подобных случаях она доминирует по смыслу над синонимом.
Возникает тоска либо от сомнения, либо от пустоты в душе —
при отсутствии чего-то неопределимого до конца, но жизненно
необходимого. Поэтому тоске, в отличие от остальных лексем
данной группы, свойственна смутность, неясность, иногда даже
беспредметность (то же можно сказать о некоторых важнейших
контекстах грусти). Именно «черная», «мертвящая» тоска приводит героев Достоевского к самоубийству. Подобная тоска сродни
отчаянию, только гораздо протяженней последней по времени.
Когда казнили Иисуса, Его ученики и близкие «должны были
ощутить страшную тоску и смятение в тот вечер, <...> хотя и уносили каждый в себе громадную мысль» (8; 339).
В то же время героям-идеологам у Достоевского присуща
«зовущая» тоска (подобная «великой грусти» Раскольникова) — «неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет
потом никогда на дешевое удовлетворение» (10; 35). Человечество же в целом, по словам Великого инквизитора, испытывает
«всеобщую и вековечную тоску человеческую» (14; 231) — тоску
о потерянном земном рае, соединенную со взысканием его в грядущем. И в такой «тоске» может заключаться «счастие» (Версилов).
Чтобы прочувствовать всю сложность данной лексемы, достаточно сопоставить три примера ее словоупотребления в «Сне
смешного человека». В начале говорится о страшной тоске героя
(когда ему стало «все равно»), приведшей его к решимости умереть. Затем, в начале сна, он летит с ангелом к далекой звезде и
«ждет чего-то в страшной, измучившей <...> сердце тоске» (26; 111),
пока не понимает, что он тоскует по Земле, которую он покинул в
смерти, и тут же обретает ее вновь. Найдя на «Земле до грехопадения» счастливых людей, отвечающих ему любовью, Смешной
человек понимает, что он всегда, живя, предчувствовал эту встречу: «вся эта радость и слава сказывалась мне еще на нашей земле
зовущею тоскою, доходившею подчас до нестерпимой скорби;
что я предчувствовал всех их и славу их в снах моего сердца и в
мечтах ума моего, <...> Что в ненависти моей к людям нашей земли заключалась всегда тоска: зачем я не могу ненавидеть их, не
23
Например: «тоска и горе», «тоска и тревога» (оба в Игроке), «грусть и тоска», «тоска и смятение», «страдание, тоска», «тоска и уныние, «тосковать или
плакать» («Идиот»), «тоска, почти с отчаянием», «тоска и печаль» (ССт).
28
Радость и счастье у Достоевского
любя их, зачем не могу не прощать их, а в любви моей к ним тоска: зачем не могу любить их, не ненавидя их?» (26; 114). Здесь в
тоске настолько переплетаются отчаяние и надежда, скорбь и радость, что поистине составляют одно целое.
Версилов в Париже мучится «дворянской», «русской тоской»
по духовному единению Европы и утверждает, что за такую
«тоску <...> не взял бы никакого другого счастья» (13; 380). Точ-
но так же упивается своей неизбывной тоской юродивая Хромоножка в «Бесах» («И всякая тоска земная и всякая слеза земная —
радость нам есть» — 10; 116).
В отличие от всех прочих лексем спектра, тоска имеет русский национальный колорит: я имею в виду не религиознофилософский смысл, как у страдания, но ментальную специфику:
(встречается идиома «русская тоска», но невозможны, к примеру,
выражения «русское страдание», «русская грусть» или «русская
скорбь»). Таким образом, тоска — уникальная лексема, соединяющая в себе коннотации «романтизма» и «русскости».
Отчаяние
, исходя из понимания его в христианстве как
смертного греха, то есть безблагодатного, губящего душу состояния, должно было бы стать самой черной «краской» данной лексической группы. Но для Достоевского оказывается важнее стилистическая традиция употребления данной лексемы в в мелодрамах и бульварной романистике. Поэтому в «Преступлении и
наказании», где мы наблюдаем повышенную относительную частоту лексемы отчаяния, она действительно звучат в самых трагических сценах (состояние Раскольникова во время убийства и сразу после него, а также отчаяние становится стихией Катерины
Ивановны), но в то же время в «Бесах» и ССт (также с большим
числом ее контекстов) лексема употребляется чаще всего комически сниженно (к примеру, в «Бесах» это и истерики сходящего с
ума Лембке, и больные нервы Степана Трофимовича, и «отчаянные» потуги Шигалева при создании плана переустройства мира).
Проекция статистических данных
на проблематику произведений
В таблице 3 мы показываем суммированную частоту (абсолютную и относительную) лексем положительного и отрицательного спектра в каждом рассматриваемом произведении, а также
их соотношение, полученное путем деления относительной частоты лексем «радости» на таковую же «страдания». Таким образом,
в случае преобладания отн. частоты «радости» число получалось
Описание и статистический анализ лексем
29
положительным, а при перевесе отн. частоты «страдания» — отрицательным. Мы сохранили деление произведений на те же три
подгруппы, добавив данные по «Сну смешного человека», ввиду
его исключительной философской важности (ССЧ отсутствует в
таблице 2, ибо относительная частота отдельных лексем при столь
малом объеме текста получилась бы весьма условной, в то время
как сравнительная пропорция суммированных чисел лексем
внутри произведения сохраняет свою показательность).
Таблица 3. Суммированная частота лексем радости/страдания
Количество слов в тексте абс.
частота
Белые ночи 17 477
Записки из подполья 35 721
Сон смешного человека 7 289
Бедные люди 42 139
Село Степанчиково 68 459
Игрок 47 085
Униж. и оскорбленные 122 238
Преступление и наказание
Идиот 214 312
Бесы 203 810
Подросток 194 819
Братья Карамазовы 302 025
176 273
82
73
35
133
200
64
313
212
348
360
350
613
лексемы
«радости»
отн.
частота
46,918
20,436
48,017
31,562
29,214
13,592
25,605
12,026
16,238
17,663
17,965
20,296
лексемы
«страдания»
абс.
частота
50
99
49
170
145
51
299
428
388
333
309
770
отн.
частота
28,61 1,64
27,714 0,737
67,224 0,714
40,342 0,782
21,18 1,379
10,831 1,254
24,46 1,046
24,28 0,495
18,104 0,922
16,338 1,081
15,86 1,132
25,494 0,796
баланс
Таблица 3 дает возможность для новых наблюдений и выводов:
— Самым «несчастливым» произведением оказалось ПН,
ожидаемо пессимистичны также ЗП и БЛ.
— Наиболее «счастливыми» являются ССт, Игрок и БН.
— Особенно интересны данные по «пятикнижию»: от ПН (абсолютный минимум) до абсолютного максимума в БК отн. частота положительных эмоций неуклонно растет. Доля отрицательных
эмоций вначале так же последовательно убывает (от ПН до БК),
Радость и счастье у Достоевского
30
но БК порывает с наметившейся тенденцией уменьшения и дает
максимум «несчастья» по всему «пятикнижию».
— Последовательный рост положительного баланса радо-
сти/страдания в «пятикнижии» обрывается на БК, несмотря на
достигнутые в романе максимумы употребления лексем радости
и блаженства. Их перевешивают абсолютный максимум по муче-
нию (во многом благодаря «анекдотам» о детях Ивана) и крайне
высокие доли страдания (почти равные максимуму в ПН) и горя.
Таким образом, противостояние страдания и радости в БК достигает своего апогея.
— Данная последовательность полностью коррелирует с изменением от романа к роману отн. частоты страдания: последовательное снижение от ПН к Пк и вновь «скачок» в БК.
— Если же брать творчество Достоевского в целом, то отрицательные значения баланса произведений прямо соотносятся с
наличием в них повышенной отн. частотой мучения: ПН, БК, ЗП.
— Наблюдается примечательный параллелизм начала и завершения творчества Достоевского: баланс радости/страдания впер-
вом и последнем романе (БЛ и БК) практически равен (0,782 ≈ 0,796),
при этом в данных двух романах максимальные доли радости и
мучения. Максимумы счастья и грусти в БЛ (отсутствующие в
БК) нейтрализуют друг друга. Но если в финале БЛ акцентируется
отчаяние героев, то в финале БК — радость.
— Наиболее интересная закономерность: финалы самых
«грустных» романов заканчиваются жизнеутверждающе, акцентируя тему счастья и радости (ПН, БК, ССЧ), и наоборот, произведения, на протяжении которых герои много говорят о счастье,
что создает общий положительный баланс эмоций текста, приходят к мрачному финалу, часто к безысходности (БН, Игрок, УиО,
Идиот, Бесы). Случаи правильного соответствия общего фона и
финала тоже есть (БЛ, ССт, ЗП, Пк), но именно они малочисленны
и связаны скорее с упрощением проблематики.
— Единственными нерелевантными лексемами (в том смысле, что частота их словоупотребления никак не характеризует
произведение и не влияет на баланс радости/страдания в нем) оказываются восторг и отчаяние. Это объясняется тем, что у них
наибольшее число «проходящих» словоупотреблений, не актуализированных по смыслу.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]