Файловый архив студентов. Файловый архив студентов.
1329 вузов, 5502 предметов.
/ Регистрация
FAQ Обратная связь Вопросы и предложения
Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Башкирский Государственный Аграрный Университет
Предмет:
[НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Файл:

О счастье и радости в мире Достоевского

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
Проблематика творчества 1845–1865 годов
41
уязвлено с первого мгновения <...> Отчего я замечала смех на других лицах и отчего меня тут же поражало то, что в нашем углу никогда не смеются, никогда не радуются? <...> Я поняла, и уж не помню как, что в нашем углу — какое-то вечное, нестерпимое горе» — 2; 160). Из горя и отчаяния, как из питательной почвы, вырастает в ее душе, подобно фантастическому цветку в темнице, мечта о беспредельном счастье. И очертания ее обретаются в страстной, полудетской-полуматеринской любви к отчиму Ефи­мову, выглядящему в ее глазах «до того жалким», «таким стра­дальцем, несчастным человеком в мире» (2; 160). Впоследствии, однако, девочка понимает, что куда большей «страдалицей», бук­вально живым воплощением горя, являлась жертва отчима — ее родная матушка, нарисованная Достоевским поистине рембранд­товскими красками.
47
Никогда ранее Достоевский не сгущал на-
столько темные тона...
В силу необыкновенной чувствительности и болезненно раз­витого воображения, грезы Неточки становятся настолько яркими, что она смешивает их с реальностью. Неточка мечтает о том, как после смерти матери они вместе с «батюшкой» уйдут с нищего чердака в «дом с красными занавесами», представляющийся ей сказочным «раем», где «будут жить в каком-то вечном празднике и вечном блаженстве» (2; 163). Она не понимает, что чудесный дом напротив — концертный зал, а влекущий ее идеал счастья — музыка, на который она вышла интуитивно, под воздействием тщетных амбиций Ефимова. Но после того как Ефимов побывал на концерте гениального С–ца, музыка великого скрипача наносит ему смертельный удар, заставляя осознать свою отверженность в мире искусства. Уже после его бегства из дома и смерти матери Неточка неожиданно, как во сне, оказывается в заветном зале с красными гардинами, видит С–ца, в котором она угадывает «убийцу» своего отца и пугается демонического блеска его глаз.
47
Ср.: «Она всё ходила, не уставая, взад и вперед по комнате по целым часам, часто даже и ночью, во время бессонницы, которою мучилась, ходила, что-то шепча про себя. как будто была одна в комнате, то разводя руками, то скрестив их у себя на груди, то ломая их в какой-то страшной, неистощимой тоске. Ино- гда слезы струились у ней по лицу, слезы, которых она часто и сама, может быть, не понимала, потому что по временам впадала в забытье. У ней была какая-то очень трудная болезнь, которою она совершенно пренебрегала» (2; 164–165). К. Мо­чульский совершенно справедливо ассоциирует этот образ с Катериной Иванов­ной Мармеладовой. См.: Мочульский К. В. Достоевский. Жизнь и творчество // Мочульский К. В. Гоголь. Соловьев. Достоевский. М., 1995. С. 268.
42
Радость и счастье у Достоевского
«Счастье» искусства теперь представляется страшным соблазном, сопряженным с изменой, смертью или преступлением.
48
В силу пережитых несчастий и отчаяния, Неточка теперь как будто аккумулирует в себе горе, движется стихией страдания и вовлекает в нее других, потрясая сознание всех, узнающих ее ближе. Зато она способна стать бесконечно счастливой от любого проявления теплоты и доброго слова, столь привычных для ос­тальных детей. Таким образом, в романе стихия страдания мыс­лится «счастьепорождающей»: эксцессы радости следуют за са­мыми тяжелыми переживаниями, будто в качестве некоего возна­граждения.
После кошмара ночи, лишившей ее семьи, Неточка попадает в дом князя-мецената, подобравшего ее на улице из жалости, и дол- го не может успокоиться, пока не встречается с дочерью князя Катей. Это происходит при пробуждении, и Катя кажется ей ви­дением неземной красоты, сопровождаемой счастьем и описан­ной теми же словами, как потрясение Ордынова красотой Катери­ны в «Хозяйке»:
Вновь открыв глаза, я увидела склонившееся надо мною лицо ре-
бенка, девочки одних лет со мною, и первым движением моим было
протянуть к ней руки. С первого взгляда на нее, — каким-то сча-
стьем, будто сладким предчувствием наполнилась вся душа моя.
Представьте себе идеально прелестное личико, поражающую,
сверкающую красоту, одну из таких, перед которыми вдруг оста-
48
Ефимов явно желал смерти своей жены (и Неточка под его влиянием вполне прониклась этим чувством – 2; 166), но та умирает в день рокового концерта еще до его возвращения. Демоничность гениального С–ца подчеркивается его сход­ством с капельмейстером-итальянцем, некогда подарившем Ефимову чудесную скрипку. См. примечание на с. 132 наст. издания.
Примечательна также перекличка мотивов: по наказу отчима перед уходом из дома Неточка отчаянно молится, простираясь ниц перед иконой, что вызывает в памяти до исступления молящуюся в церкви Катерину, под строгим взором Му­рина. Обе героини фактически замаливают свою вину в смерти матери. «Молись, дитя мое, помолись! тебе лучше будет!.. Да, право, будет лучше, — шептал он мне, указывая на образ и как-то странно смотря на меня. — Помолись, помо­лись! — говорил он каким-то просящим, умоляющим голосом. Я бросилась на колени, сложила руки и, полная ужаса, отчаяния, которое уже совсем овладело мною, упала на пол и пролежала несколько минут как бездыханная. Я на- прягала все свои мысли, все свои чувства в молитве, но страх преодолевал меня» (2; 185–186). Ср. в «Хозяйке»: «Женщина упала ниц перед иконой. Старик взял конец покрова, висевшего у подножия иконы, и накрыл ее голову. Глухое рыда- ние раздалось в церкви» (1; 268).
Проблематика творчества 1845–1865 годов
43
навливаешься как пронзенный, в сладостном смущении, вздрог­нув от восторга, и которой благодарен за то, что она есть, за то, что
на нее упал ваш взгляд, за то, что она прошла возле вас. Это была дочь князя, Катя, которая только что воротилась из Москвы. Она улыбнулась моему движению, и слабые нервы мои заныли от сла-
достного восторга (2; 196–197).
49
Всю силу своей любви Неточка теперь переносит на Катю. уподобляя их себе. Именно так происходит с Катей, бывшей до встречи с Неточкой веселой, шаловливой, своенравной, но милой девочкой. Но почувствовав страстную привязанность Неточки, Катя вначале сопротивляется этому чувству, часто с вызывающей жестокостью, но затем отдается любви с тем же самозабвением, сопровождающимся бурными излияниями, истерическими и па­роксизмами чувства. (Характерно, что в любовном согласии они решают иногда ссориться понарошку, для «бесконечного сча- стья» примирения (2; 221), то есть опция получения счастья через страдание остается актуальной).
Таким образом, все страстные мечты Неточки чудесным об­разом сбываются: Ефимов привязывается к ней, матушка умирает, и он послушно уходит с нею из дома; далее она попадает в завет­ный дом с красными гардинами и встречается там с гениальным двойником своего отчима. Наконец, она буквально насильно влюбляет в себя Катю.
50
Другое дело, что все осуществляется да-
леко не так, как было в грезах, причиняя новую боль и страдания.
Когда же в третьей части непреходящее страдание Неточки перестает быть мотивированным (она давно живет в богатой се-
49
Ср. в «Хозяйке»: «Он проснулся поутру часов в восемь. <...> какое-то отрад-
ное ощущение нежило все члены больного. Он был спокоен и тих, бесконечно счастлив. Ему казалось, что кто-то был сейчас у его изголовья. <...> Ордынов оглянулся, и к нему склонилось с приветливою и светлою, как солнце, улыбкою лицо красавицы хозяйки его. <...> на сердце его было ясно, и лучи солнца, каза­лось, согревали его какою-то торжественною, светлою радостью. Он чувство­вал, что новая, сильная, невидимая жизнь началась для него. Голова его слегка закружилась. <...> — У меня в глазах темнеет; я на тебя как на солнце смотрю, —ска- зал он, как будто отрывая от сердца слова свои, замирая от восторга, когда их говорил. Рыдания сдавливали ему горло» (1; 275).
50
Подобная загадочная способность мечтателя воплощать свои мечты в жизнь впоследствии отчасти передается Мышкину, «видения» которого роковым обра­зом воплощаются в реальность. См.: Криницын А. Б. О специфике визуального мира и семантике видений в романе Достоевского «Идиот» // Роман Ф. М. Достоевского «Идиот»: современное состояние изучения. М.: Наследие, 2001. С. 170–205.
44
Радость и счастье у Достоевского
мье князя среди сочувствующих ей людей), ее образ утрачивает свою идею и экспрессию, что влечет за собой и «угасание» сю­жетной энергии романа, так и оставшегося незавершенным.
«Неточка Незванова» оказывается, наравне с «Хозяйкой» своеобразным претекстом «Идиота», где образ Настасьи Филип­повны возникает как симбиоз образов Неточки и Кати: Настасья Филипповна своенравна и обладает потрясающей красотой, как Катя, и вместе с тем душа ее захвачена, как некой фатальной си­лой, бесконечным страданием — как если бы гордую дворянку Катю постигла горестная участь Неточки. То есть Достоевский комбинирует по-новому ряд мотивов «Хозяйки».
Однако если в «Неточке Незвановой» Достоевский еще мыс­лил страдание порождающим счастье, и его же носителем про­должает оставаться чудный женский образ, то в «Идиоте» пара­дигма меняется: счастье и красота оказываются окончательно разлучены.
Впервые в в творчестве Достоевского делается акцент на «бесконечном» счастье, но оно по-прежнему доступно героям лишь на мгновенье. Чтобы сделать его ярче, придать ему исклю­чительность, Достоевский прибегает к изображению не только мечтательного, но и детского сознания. Все больше от произве­дения к произведению проступает болезненная экзальтированность его переживания, ибо оно вторично по отношению к перманентному горю и в итоге несовместимо с реальностью что предчувствуют и са­ми герои, никогда не веря в него до конца. Так обозначается идейный кризис, завершающий творчество 1840
«Село Степанчиково
» — первый крупный текст послека-
х годов.
–
торжного творчества и самое «позитивное» произведение Досто­евского (по соотношению лексем горя и радости, со значением 1,379). В то же время ССт в силу своей общей гиперэмоциональ­ности, отличается также повышенной отн. частотностью лексем отрицательного спектра: отчаяния, страдания, горя и мучения, как правило нивелированных контекстным комическим звучанием.
51
51
Больше всех о своих «страданиях» говорит Фома,. Но несколько контекстов относятся к Ростаневу и Настеньке, которые страдают всерьез уже от поведения Фомы. Только один имеет углубленное значение: молодые супруги «предполага­ли, что, может быть, впоследствии им назначено искупить свое счастье крестом и страданиями», что предвещает нам темы позднего творчества. В отчаяние в повести впадает почти исключительно Ростанев (20 из 26 контекстов). Повы­шенное количество словоупотреблений отчаяния и горя может быть объяснено
Проблематика творчества 1845–1865 годов
45
Свадьба в финале ССт — классический «happy end», в отли­чие от горестного «счастья» замужества Варвары Доброселовой. Однако сама идея счастья профанируется, умаляясь до водевиля, особенно в напыщенном красноречии Фомы Фомича.
52
Вся интрига повести, причина бедствий героев — мнимая: полковник Ростанев, полновластный хозяин имения, боится же­ниться на любящей его девушке из-за страха перед выжившей из ума матерью и ее приживалами. Кажется, что он сам старается всеми силами разрушить свое счастье — даже находит Настеньке нового жениха. Данная гротескная ситуация выпукло обозначает сквозной психологический мотив всего раннего творчества Дос­тоевского — наличие у героев подспудного, бессознательного страха перед счастьем как перед чем-то запретным для них и чуть ли не противозаконным, который косвенно выражается символом «слабого сердца».
Многими чертами Ростанев напоминает Мышкина.
53
Как и князь, неустанно выступая в роли миротворца, дядя с готовностью подставляет себя насмешкам, дабы разрядить конфликты весель­ем. В силу широты своей натуры и детской восторженности, «дя­дя не согласился бы быть счастливым один» (3; 32). Отрекаясь от Настеньки в пользу племянника, дядя радеет о счастии «всеоб- щем»: «Она и осталась бы тогда с нами в тишине, в покое, и как бы мы тогда были счастливы! <...> я бы вас так любил, так лю- бил! жизнь бы вам отдал, не расстался бы с вами; всюду за вами! Ах, как бы мы могли быть счастливы! И зачем это люди всё злятся, всё сердятся, ненавидят друг друга? Так бы, так бы взял да и растолковал бы им всё!» (3; 110).
54
Здесь уже прочитывается
центральное положение «Братьев Карамазовых»: «все за всех ви-
их распространенностью в романтической литературе, которая является в повес­ти мишенью для пародий.
52
Ср.: «Я молился за вас целые ночи и трепетал, стараясь отыскать ваше сча-
стье. Я не нашел его, ибо счастье заключается в добродетели..» (3; 137).
53
О Ростаневе сказано: «…что-то благородное, кроткое, правдивое, веселое и
наивное до последних пределов поразило меня в его характере и влекло к нему всякого» (3; 18). При сравнении с Мышкиным, некоторое расхождение наблюда­ется лишь в веселости, ввиду болезненности князя.
54
Так, однажды Ростанев говорит «с сверкающими от восторга глазами» о
будущем, устроенном по науке: «…все как-то сердцу любо. А отчего? А оттого, что тут польза, тут ум, тут всеобщее счастье! <...> Вот я теперь по чугунке по­еду, а Илюшка мой, может, и по воздуху полетит...» (3; 33).
46
Радость и счастье у Достоевского
новаты!». Сопереживание «не знающему себе цены прекрасному» актуализирует понимание счастия в его серьезности и подлинности.
И чудо свершается — в главе с знаменательным названием: «Фома Фомич созидает всеобщее счастье». Фома Опискин, ис- пугавшись изгнания, самолично устраивает брак Ростанева и На­стеньки. Неподдельный и бурный восторг, захватывающий всех присутствующих, переосмысляет комическую изначально сцену. Всеобщее примирение и ликование достигает апогея и создает подобие райской гармонии, показанной здесь единственный раз во всем творчестве Достоевского (если не считать сон Смешного че­ловека и предысторию пребывания Мышкина в Швейцарии).
В этой главе лексема счастья звучит 21 раз, буквально «впе­чатываясь» в сознание читателя, из них пять раз с эпитетом «все­общее» (созвучно семь раз упоминается несчастье, исключитель- но для оттенения счастья по контрасту). Конечно, добрая поло­вина контекстов упоминания счастья сохраняют иронический тон даже в финале,
55
но это не отменяет философской значимости
сцены при ее проекции на романы «пятикнижия».
Знаменательно, что ССт уступает по относительной частоте лексемы счастья (10,225) только БЛ (11,865) — одному из самых «пессимистических» произведений Достоевского. Таким образом, Достоевский возвращается в литературу после каторги на той же предельной обостренности темы счастья, что и в своем первом произведении.
Озвученный в ССт мотив всеобщего счастья
56
в «пятикни­жии» вырастет до идеала райской гармонии. В первый, высший момент торжества несколько раз маркированно звучит и лексема радости — обозначая, как всегда, непосредственность живого переживания счастья. Девять раз также говорится о восторге (один раз также с эпитетом «всеобщий»).
57
Вообще, лексема вос-
55
Например: «Остаюсь и прощаю. Полковник, наградите Фалалея сахаром:
пусть не плачет он в такой день всеобщего счастья» (3; 155).
56
Этот мотив был ранее намечен в «Белых ночах» : «Однако, как радость и
счастие делают человека прекрасным! как кипит сердце любовью! Кажется,
хочешь излить всё свое сердце в другое сердце, хочешь, чтоб всё было весело, всё смеялось. И как заразительна эта радость!» (2; 128) Но там он не получает развития ввиду наличия всего двух персонажей.
57
Кроме того, ближе к данной главе и в ней самой лексему счастья сопровож-
дает метафорическая гиперболизация (местами не без иронии): «Неужели ж я буду наконец так счастлив?» (3; 114); «Замирая от счастья, она…»; «всю ночь сердце сосало от какого-то счастия!..» (3; 127); «беспредельное счастье» (3; 148);
Проблематика творчества 1845–1865 годов
47
торга в ССт достигает по относительной частоте максимума во всем творчестве Достоевского, очевидно, вследствие стремления к мажорной позитивности эмоционального фона повести.
«Униженные и оскорбленные
» — несмотря на свой ярко вы-
раженный сюжетный драматизм, обладают заметно меньшей час­тотностью словоупотребления лексем радости/грусти, чем «Бед­ные люди» и «Село Степанчиково». Если эмоциональность «Бед­ным людей» была обусловлена сентиментализмом, то в «Унижен­ных и оскорбленных» — шиллеровскими мотивами. Героев ха­рактеризует безграничный идеализм, прежде всего в любовных и дружеских отношениях, сопряженный с их детскостью. Психология детскости была уже намечена в БН и ССт, но здесь она разрабатывает­ся глубже и становится амбивалентной, зачастую губительной для героев, как инфантильность Алеши и Кати и изломанный характер юной Нелли.
Персонажи в УиО живут в преддверии грядущего счастья, вдохновляясь постоянными разговорами о нем (не забывая опла­кивать и «потерянное счастье» в прошлом — 3; 290). Интересно, что герои УиО преисполняются восторга и радости во время об­щения, независимо от противоречий и конфликтов между ними (пафосные примирения Наташи с изменяющим ей Алеши, слезы любви двух соперниц, самоотверженная дружба отвергнутого Ивана Петровича с Наташей и Алешей). Преувеличенный восторг как бы компенсирует горечь настоящего (как это было в БЛ и БН). Соответственно, восторг становится самой частотной лексемой из спектра радости. Кажется, что герои общаются, ссорятся и ми­рятся лишь для поддержания экзальтации чувств.
58
От подобной мотивации «радости» Достоевский далее отказался, ввиду её яв­ной неестественности, хотя рудименты оставались (достаточно вспомнить, как Мышкин «захлебывался от прекрасного сердца»
«счастлива как дитя» (3; 131), «закатилась звезда моего счастья» (3; 143), «ко- гда он всех осчастливил» (3; 153); «благодарность осчастливленных была без- гранична» (3; 157); «жених и невеста как будто стыдились друг друга и своего счастья» (3; 158); «даже боялись за свое счастье» (3; 164); «я до сих пор как будто не верю моему счастью» (3; 159); «чтоб быть достойным такого счастья» (3; 160); «с неизъяснимым выражением любви и счастья» (3; 161).
58
Ср.: «Наташа, как будто подавленная счастьем, опустила на грудь голову и вдруг... тихо заплакала. Тут уж Алеша не мог выдержать. Он бросился к ногам ее. Он целовал ее руки, ноги; он был как в исступлении. <...> Через минуту мы все смеялись как полуумные» (3; 235).
48
Радость и счастье у Достоевского
на «званом вечере» у Епанчиных). Именно подобные сцены обу­славливают преобладание лексем положительных эмоций, вопре­ки трагическому финалу УиО.
В конце концов, герои УиО «открывают» парадоксальный и слегка извращенный путь к счастью: добиваться счастья через страдание, сознательно мучая себя и других («Надо как-нибудь выстрадать вновь наше будущее счастье; купить его какими­нибудь новыми муками. Страданием все очищается...» — 3; 230). Так, Наташа научается радоваться своим мучениям при изменах Алеши, потому что предвкушает счастье прощения и примирения. Очевидно, Достоевский связывает это с «шиллеровщиной».
Также впервые в УиО появляется темы злого наслаждения
собственной аморальностью (у князя Валковского
61
Нелли
), которые получат развитие и продолжение во всем по-
59
60
) и обидой (у
следующем творчестве Достоевского.
59
Позднее Достоевский пытался реабилитировать радость детского мирочув-
ствия в романе «Идиот», придать ей новый смысл и глубину. Для «взрослого
ребенка» Мышкина детскость — самое прямое из возможных приближение к Богу. Князь по-настоящему счастлив только тогда, когда детски любовно прием­лет мир, что осуществимо при условии, что до детского сознания возрастут и окружающие. Самый яркий тому пример — его любовь к Аглае Епанчиной. Ко­гда она в знак примирения присылает ему с Колей ежа, «князь точно из мертвых воскрес; расспрашивал Колю, висел над каждым словом его, переспрашивал по десяти раз, смеялся как ребенок <...> “Какие мы еще дети, Коля! и... и... как это хорошо, что мы дети!” — с упоением воскликнул он наконец» (8; 424). Даже когда Аглая фактически отклоняет его предложение руки, «…князь, кажется, не понял этих слов и был на высшей степени счастья. <...> Кто знает, может, он и заметил значение слов о “нелепости, которая не может иметь ни малейших по­следствий”, но, как странный человек, может быть, даже обрадовался этим сло­вам. Бесспорно, для него составляло уже верх блаженства одно то, что он опять будет беспрепятственно приходить к Аглае, что ему позволят с нею говорить, с нею сидеть, с нею гулять, и, кто знает, может быть, этим одним он остался бы доволен на всю свою жизнь!» (8; 429). Без сомнения, подобная любовь (как и сопряженное с ней «высшее счастье») «непродуктивна» и нежизнеспособна во «взрослой» реальности и, несмотря на свою чистоту и поэтичность, отсылает к ту­пику детско-идеальных отношений УиО.
60
«Он наслаждался своими насмешками надо мною; <...> Мне казалось (и я понимал это), что он находил какое-то удовольствие, какое-то, может быть, даже сладострастие в своей низости и в этом нахальстве, в этом цинизме, с которым он срывал, наконец, передо мной свою маску. Он хотел насладиться моим удивлением, моим ужасом» (3; 358).
61
«Она как бы нарочно старалась растравлять свою рану этой таинственно-
стью, этой недоверчивостью ко всем нам; точно она наслаждалась сама своей
Проблематика творчества 1845–1865 годов
49
Подпольный парадоксалист в «Записках из подполья» —едва ли не самый несчастный в творчестве Достоевского (что отражает и отрицательный баланс лексем — 0,737). Если некогда он был «мечтателем», подобно герою БН, то теперь былые восторги сде­лались у него предметом стыда, однако и на радостях «живой жизни» он навсегда поставил крест. Парадоксалист рассуждает о счастье как о состоянии, которого он в принципе лишен. Когда он мучит Лизу «литературными картинками» счастья, то растравли­вает и свою душу.
Поэтому он идет еще дальше, чем герои УиО, и извлекает хоть и не счастье, но наслаждение из «унижения отчаяния дения, особенно когда уж очень сильно сознаешь безвыходность своего положения» — 5; 103).
(«…но в отчаянии-то и бывают самые жгучие наслаж-
62
Этот механизм «перегонки
» (5; 107) и даже
чувств» строится по той же схеме, что и обретение счастья в стра­дании в УиО, оказываясь его дальнейшей траверсией, уродливой, зато доступной даже в ситуации, когда «некуда больше пойти».
«Записки» подтверждают невозможность счастья в одиноче­стве, при невозможности или неспособности любить. Итог подпо- лья — отчаяние, хотя герой остается мечтателем и идеал высшего счастья горит в его сердце: «Бывали мгновения такого положи­тельного упоения, такого счастья, что даже малейшей насмешки внутри меня не ощущалось, ей-богу. Была вера, надежда, лю- бовь» (5; 132). То есть, даже в момент острейшего кризиса идео­логемы счастья продолжается ее эволюция в сторону экзистенци­альной полноты. В то же время Лизу, как воплощение реального счастья любви,
63
Парадоксалист отвергает, не в силах перенести
болью, этим эгоизмом страдания, если так можно выразиться. Это растравление боли и это наслаждение ею было мне понятно: это наслаждение многих оби­женных и оскорбленных, пригнетенных судьбою и сознающих в себе ее неспра­ведливость» (3; 386).
62
Анализ словоупотреблений грусти/радости в ЗП дает показательный резуль­тат: резко выделяется четыре максимума частотности: счастье (6,158), наслаж- дение (6,718), страдание (6,718) и мучение (9,518) — с очевидным преобладани- ем последнего. Данные лексемы вместе образуют антитетические дихотомии, так что счастье оказывается равносильно страданию, а наслаждение — мучению, и герой сам теоретически разъясняет этот психологический феномен.
63
Парадоксалист покоряет сердце Лизы, рисуя ей картины идиллического се­мейного счастья, недвусмысленно намекая, что она может им для него стать. В его ночном монологе Лизе лексема счастья встречается 11 раз.
50
Радость и счастье у Достоевского
«живой жизни».64Таким образом, хотя он обвиняет в невозмож­ности счастья бессмысленность мироздания и «стену» природных законов, автор недвусмысленно находит причину его бед в нем самом (как и в случае героев БН, УиО, ССт, Игрока).
«Игрок
» — и это один из самых интересных статистических
результатов — оказался вторым по шкале наиболее «счастливых» произведений Достоевского (1,254 в таб.3) после юмористическо­го ССт, что невольно заставляет задуматься о том, какое место занимала рулетка в жизни самого писателя. При этом парадок­сальным образом роман набирает наименьшие частотные доли по большинству лексем спектра «радости», сохраняя «положитель­ный» баланс исключительно за счет максимума по наслаждению. По отн. частоте лексем «несчастья» «Игрок» также показывает абсолютные минимумы, несмотря на яркий драматизм сюжета. Объяснение этой уникальной сдержанности заключена, очевидно, в специфике европейского хронотопа романа, в котором русские персонажи оказываются отчуждены от самих себя, а испытывае­мые ими страсти представляются чем-то вроде наваждения, при оглушенности сознания и нравственности, не ассоциируясь со смыслом жизни или долговечным счастьем. Детская радость и невинный восторг намечены только у сошедшего с ума от любви к m-lle Blanche генерала Загорянского.
Счастье в «Игроке» контекстуально соотносится не с радо-
стью, а именно с жестоким или мучительным наслаждением,
приобретающим все новые модификации. Для Игрока «наслажде­нием» становятся как пребывание в «рабстве» у Полины, так и мечты об ее убийстве, а для самой Полины — унижение и муче­ние любимого. В кульминационной точке романа все душевные пытки Алексея разрешаются в высшее, «непреодолимое наслаж­дение хватать и загребать банковые билеты, нараставшие кучею предо мной» (5; 294) «ужасное наслаждение удачи, победы, мо­гущества» (5; 295), на что Полина отвечает наслаждением швыр- нуть ему деньги в лицо (С похожим чувством будет топтать деньги капитан Снегирев в БК). К концу романа герой оказывается в та­ком же безнадежном одиночестве, как и Парадоксалист, а наслаж-
64
«Я хотел, чтоб она исчезла. “Спокойствия” я желал, остаться один в подпо­лье желал. “Живая жизнь” с непривычки придавила меня до того, что даже ды­шать стало трудно» (5; 176).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
Помощь Обратная связь Вопросы и предложения Пользовательское соглашение Политика конфиденциальности