Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:О счастье и радости в мире Достоевского
.pdf
Идеалы
141
идеалe, поэтому они приводят нас в состояние возвышенного умиления» [IV; 369].
Во-вторых, любовь вообще есть «лестница, по которой мы
восходим к богоподобию». Именно любовь связывает звенья великой цепи бытия, она и есть та божественная сила, которая проступает в эманации (если обратиться к понятию неоплатоников), и
по существованию которой человек, как самое разумное звено
этой цепи, догадывается о существовании Бога и познает сущность Бога, который есть Любовь. И так любовь есть внутреннее
доказательство бытия Божия: «Я искренне признаюсь, что верю
в действительность самоотверженной любви. Я пропал, если
она не существует, тогда я отказываюсь от божества,
безсмертия и добродетели. У меня не останется доказательства
для этих надежд, если я перестану верить в любовь» [IV; 234].
Сама постановка вопроса Шиллером будет воспроизведена в
«Братьях Карамазовых» Иваном, только с осознанным выбором в
пользу неверия.
Многократно отмечалось, что идеал рая в изображении Достоевского оказывается земным, уподобляясь античному «золотому веку». Характерно, что Смешной человек попадает во сне после
смерти опять на землю, только еще не оскверненную грехопадением,
то есть загробный мир в рассказа никак не представлен. И это
может быть связано с прямым воздействием на Достоевского
шиллеровских идей. У Шиллера «вера в потустороннее воздаяние
в «Теософии» категорически отвергается: она есть не что иное,
как «замаскированное религией своекорыстие, отзывающееся
лишь на поощрение и наказание. Между тем как поощрение заключено в самой любви, она не нуждается в воздаянии в потустороннем мире. То же самое касается и вопроса о человеческом бессмертии, имеющем значение лишь для эгоизма. Любящая душа не
стремится во что бы то ни стало к продлению собственного существования, она мечтает о продолжении космического процесса
любви, в котором сама участвует до тех пор, пока может принимать в нем участие. И бессмертной надлежит быть не отдельно
взятой душе, а любви» [Сафрански: 85].
Но Шиллер идет еще дальше. В «Теософии» принцип любви
«возведен в апогее энтузиазма до мысли, высказанной с благоговейной дрожью, — могу ли я это произнести? — что любовь между людьми приводит к тому, что мы можем создать Бога».
11
В цитатах Шиллера, приводимых Р. Сафрански, сохраняется перевод А. Гугнина.
11
И эта
142
Достоевский и Шиллер
близкая скорее к Фихте, чем к христианству, идея относится к
представлениям о «великой цепи». Ибо, что значит, Бог из любви
породил цепь существ и как следствие этого любовь должна распространяться в ней? «Это значит, что Бог не мог довольствоваться самим собой, что он должен был выйти из себя самого и что он
стал самим собой лишь в полноте мира. Потусторонний Бог, покоящийся в самом себе, при таком видении не предусмотрен. Его
нет. Единственное, что существует, это божественность всей полноты мира, собранной воедино в познающей любви и втянутой в
творческий процесс действенной любовью. То есть нет ничего,
кроме природы, и она есть бесконечно делимый Бог. Пережить лю-
бовь духовно и на собственном теле и вознести ее до руководящего поступками сознания, значит породить того Бога, что действует
между людьми, а также между человеком и природой в качестве
объединяющей силы. А это значит: создать Бога. Настоящий атеизм в таком случае есть не отрицание трансцендентного Бога, а
закостенелый эгоизм, который разрывает «цепь существ», нуждается лишь в себе и утверждает лишь себя» [
Сафрански
: 84].
Таким образом, мысль о богоподобии людей в любви может быть понята, при новом ее повороте, как мысль о создании Бога человеческими силами, одним страстным напряжением чувства любви.
И у Достоевского мы находим прямое и крайне своеобразное
преломление данных шиллеровских идей в фантазии Версилова о
воссоединении людей со Христом после окончательной потери
веры, через любовь к Земле и друг другу. (см. с. 67 наст. издания).
В воображении Версилова, люди, создав «великую цепь любви»,
«вынуждают» Бога увенчать ее и «стать посреди них». В таком
случае перед нами точное отражение шиллеровской теодицеи.
Но в то же время вместо экстатической радости, которую
должны испытывать соединенные любовью («Познаем же
совершенство, и оно станет принадлежать нам; освоимся с
высшим идеальным единством и мы сольемся в братской
любви. Будем насаждать красоту и радость, и мы пожнем
красоту и радость» [IV; 235]), они испытывают «великую грусть»
богооставленности и утраты идеала, без которого не может существовать человечество. Наконец, к доросшим духовно до всеобъемлющей любви, но лишенным веры в бессмертие людям является Христос, как исполнение их заветных чаяний. В этом серьезнейшее отличие взглядов Достоевского от Шиллера, не апеллировавшего к образу Христа в своих теософских построениях, но говорящем всегда о Боге как о любящем Отце. Таким образом, фан-
Идеалы
143
тазия Версилова представляет собой синтез между теософией
Шиллера и христологией Достоевского, мечтавшего о тысячелетнем царствии Христа на земле. Для него «великая цепь любви» —
путь к живущему изначально в душах людей образу Христа.
Золотой век и всемирная гармония
Будущее счастье человечества представляется героям Достоевского в виде некой райской гармонии, образующейся из бесконечной красоты видимого мира и любовного единения всех людей
в нем. Эту гармонию они осознают как некогда уже бывшую на
земле — до грехопадения. Но библейский земной рай, Эдем, соединяется в их сознании с образом античного золотого века. По
мнению Достоевского, архетипическая память о некогда царившей гармонии и священная тоска по ней составляет духовную основу человеческой души. В «Сне смешного человека» утрата первоначального гармонического состояния показана как важнейшее
событие истории человечества. И наоборот, индивидуализм —
причина разъединения оказывается главным двигателем цивилизации и прогресса.
На предчувствии и взыскании гармонии, изначально заложенных в человеческой душе, Достоевский основывает религиозное чувство как таковое:
NB) Дух Святый есть непосредственное понимание красоты,
пророческое сознавание гармонии
стремление к ней (11; 154).
Природа, чрез сознание мое, возвещает мне о какой-то гармонии в целом.
Человеческое сознание наделало из этого возвещения рели
, а стало быть, неуклонное
гий (23; 146).
Происхождение подобных идей в значительной степени объясняется влиянием на Достоевского французских утопических
социалистов
12
и Шиллера. Само понятие гармонии у Достоевского —
шиллеровское прежде всего, присущее немецкому идеализму, а не
христианской теологии, за что и критиковал его впоследствии
Константин Леонтьев с позиции ортодоксального православия
(См. его статью «О всемирной любви»). Для Шиллера же гармо-
12
Эти связи подробно разбираются в ст. Комаровича В. Л. «Мировая гармония» Достоевского // Властитель дум. Ф. М. Достоевский в русской критике конца
ХIХ — нач. ХХ века. СПб., 1997.
144
Достоевский и Шиллер
ния — одно из ключевых понятий, в том числе и при концепировании идеи Бога.
13
Несколько раз звучит понятие гармонии и в «Разбойниках»,
несомненно выученных Достоевским почти наизусть. Вот в част-
с
ности, «гамлетовский» монолог Карла Моора при раздумьях о
а-
моубийстве:
Все так мрачно! запутанные лабиринты: нет выхода, нет путеводной звезды. Ну, если бы все кончилось с последним вздохом, как
пустая игра марионеток?… Но к чему эта неутолимая жажда сча-
стья? К чему этот идеал недоступного совершенства, это отлагательство неоконченных планов, когда ничтожное пожатие этой ничтожной вещицы (приставляя пистолет ко лбу) равняет мудреца с
глупцом, труса с храбрым, честного с плутом? Даже в бездушной
природе — и в той такая божественная гармония, зачем же в разумном существе быть подобной разноголосице? Нет! нет! есть чтото высшее, потому что я еще не был счастлив [I; 243].
На наш взгляд, из этого фрагмента взяты основные мотивы
первой половины «Сна смешного человека
», где герой хочет пустить себе пулю в лоб, потому что ему все равно до обезбоженного
мира. Но перед самоубийством он видит на мрачном небе одино-
кую звезду, которая во сне становится для него путеводной и
трансформируется в солнце, которое освещает райскую гармонию,
влившись в которую герой утоляет жажду высшего счастья, по
которому он бесконечно тосковал на Земле.
В шиллеровской оде «К радости
» всеобщая взаимная любовь
людей на Земле возводит их к Богу — любящему небесному Отцу.
Воцарение гармонии на Земле будет означать возвращение Золотого века. который Шиллер так же, как Достоевский, рассматривает как духовный и эстетический идеал человечества, каждого
отдельно взятого народа, наконец, каждого отдельно взятого че-
13
Так, мы читаем в его «Философских письмах»: «Вселенная — мысль Бога.
Для меня существует только одно единственное явление природы: — мыслящее
существо». «Гармония, истина, порядок, красота, превосходство доставляют
мне удовольствие, потому что они мне открывают присутствие разумно мыслящего существа и заставляют меня предчувствовать мое родство с этим существом»; «…вся деятельность духов только безконечная игра красок
простого божественного луча. Если бы Всемогущему вздумалось как
нибудь разбить эту призму, то плотина между ним и вселенной была бы
разрушена, все духи исчезли бы в безконечном, все аккорды слились бы в
единую гармонию, все ручьи исчезли бы в одном океане». [IV; 231, 235].
Идеалы
145
ловека. Наиболее полно Шиллер излагает данные убеждения в
трактате «О наивной и сентиментальной поэзии»:
У всeх народов, имeющих историю, есть свой рай и свое состояние
невинности, свой золотой вeк, даже всякий отдeльный человeк не
лишен своего рая, своего золотого вeка, о котором он вспоминает с
большим или меньшим вдохновением [IV; 394].
Воплощению идеала человечества в искусстве служит жанр
идиллии, которому Шиллер придает поэтому философское значение. В идиллии дается «поэтическое представление человeка в
состоянии невинности, то есть в состоянии гармонии и мира с самим собою и с окружающею его дeйствительностью». «Так как
эта невинность и это счастие не согласуются с искусственными
отношениями больших обществ и с извeстною степенью цивилизации и утонченности, то поэты и переселили мeсто дeйствия
идиллии из суматохи гражданской жизни в простое пастушеское
состояние и указали ей мeсто в дeтском возрастe человeчества до
начала цивилизации». Именно это идиллическое, «детское» состояние человечества до начала истории снится Смешному Человеку:
«Это была земля, не оскверненная грехопадением, на ней жили люди
не согрешившие, жили в таком же раю, в каком жили, по преданиям
всего человечества, и наши согрешившие прародители» (25; 113).
Однако, по Шиллеру, не надо считать идиллию утраченной
навсегда: «…такое состояние может быть и послe успeхов циви-
лизации; оно может осуществиться, потому что цивилизация, если она только вездe будет имeть благое направление, предпола-
гает это состояние своею цeлью. Уже одна идея такого состояния и вeра в возможность его осуществления могут помирить
человeка со всeм злом, которому он подвержен на пути цивилизации. В самом дeлe, если б такая мысль была одною химерою, жалобы тeх, которые негодуют на общество больших городов и выдают оставленное естественное состояние за настоящую цeль
человeка, были бы совершенно справедливы. Стало быть
человeку, среди цивилизации, чрезвычайно важно получить чувственное подтверждение о возможности исполнения этой идеи в
чувственном мирe и о возможном осуществлении того состояния»
[IV; 393]. Как раз живое, до боли яркое, «чувственное» переживание гармонии во сне и убеждает Смешного Человека.
14
14
«О да, конечно, я был побежден лишь одним ощущением того сна, и оно
только одно уцелело в до крови раненном сердце моем: но зато действительные
146
Достоевский и Шиллер
Последняя же цель человечества для Шиллера заключается в
том, чтобы обрести высшую гармонию, превосходящую первоначальную утраченную идиллию, на новом уровне, к которой приведет человечество высшая жизнь духа и культура в окончательном своем развитии:
… дух сентиментальной поэзии влечет поэта к идеалу <...> Пусть не
ведет нас обратно в наше детство, чтобы заставить нас оплатить
драгоценнейшими приобретениями разума покой, который может
длиться лишь, пока спят наши духовные силы, но ведет нас вперед,
к нашей зрелости, чтобы мы почувствовали награду бойца, счастье
победителя — высшую гармонию. Пусть будет его задачей такая
идиллия, которая сохраняет пастушескую невинность также в но-
сителях культуры, в условиях самой воинственной и пламенной
жизни, самого развитого мышления, самого рафинированного ис-
кусства, высшей светской утонченности, — одним словом, идил-
лия, ведущая в Элизиум человека, для которого нет уже возврата
в Аркадию [IV; 395–396].
Таким образом, Шиллер выделяет в духовном развитии человечества три этапа: Золотой век, затем время его утраты («эпоха
цивилизации»), и, наконец, воплощение утраченного идеала в конечной гармонии («Элизиум», рай на земле), когда общество придет к сознательному приятию идеалов любви и красоты, и вернется к гармонии с природой на новом уровне. В трактате «Об эстетическом воспитании человечества» Шиллер связывает возвращение Золотого века со всеобщим преклонением перед идеалом красоты: «Итак, характер времени сначала должен подняться из своего глубокого унижения, избавиться, с одной стороны, от слепого
насилия природы, с другой — возвратиться к ее простоте, правде
и полноте; задача — более чем на одно столетие» [IV; 272].
В послекаторжный период Достоевский выстраивает свою антроподицею согласно шиллеровской трехчастной схеме, согласно
которой два периода «гармонии» обрамляют промежуточное, современное поэту
дисгармоническое
состояние общества. Однако
он придает ей не просто общий гуманистический, но отчетливо
христианский смысл: он выделяет эпоху первоначального единст-
ва человечества с Богом до грехопадения; эпоху
«всемирного
образы и формы сна моего, то есть те, которые я в самом деле видел в самый час
моего сновидения, были восполнены до такой гармонии, были до того обаятельны и прекрасны, и до того были истинны, что, проснувшись, я, конечно, не в
силах был воплотить их в слабые слова наши» (25; 116).
Идеалы
147
уединения», когда всякий «стремится отделить лицо свое наиболее»
от Бога и себе подобных, «а между тем выходит изо всех его усилий вместо полноты бытия лишь полное самоубийство» (14; 275),
и грядущую эпоху сознательного воссоединения человека с Богом
через любовь к ближнему. Именно так эти стадии описываются
им в отрывке «Социализм и христианство»:
Патриархальность было состояние первобытное. Цивилизация —
среднее, переходное. Христианство — третья и последняя степень
человека, но тут кончается развитие, достигается идеал, следовательно, уж по одной логике, по одному лишь тому, что в природе
всё математически верно, следовательно, и тут не может быть иронии и насмешки, — есть будущая жизнь (20; 194).
Вместе с тем идея обретения Бога всегда переживается героями Достоевского как идеал красоты и неразрывно связывается с
обретением «гармонии» в шиллеровском ее понимании (с Богом,
людьми и природой). Если не отчетливое переживание, то предчувствие ее есть у всех центральных героев «пятикнижия», даже
из числа наиболее ожесточившихся. В любом развернутом «философском» дискурсе «пятикнижия» непременно упоминается о
«вечной гармонии», которая принимается или отвергается героями (это образ «вечного пира и хора жизни» в «последнем объяснении» Ипполита, сон о золотом веке в «Исповеди» Ставрогина,
тезисы Ивана о неприятии им финальной божественной гармонии
и т. д.), что свидетельствует о том, что ее образ неотступно преследует их ум, являясь одновременно отправным пунктом и конечной целью в поиске ими смысла жизни. Намечался подобный
идеал и в мыслях Раскольникова, о чем свидетельствует важный
отрывок из подготовительных материалов к роману:
NB. «О, зачем не все в счастьи?» Картина золотого века. Она носит-
ся в умах и в сердцах. Как ей не настать — и проч. NB. «Но какое
право имею я, я, подлый убийца, желать счастья людям и мечтать о
золотом веке! Я хочу иметь это право». И вследствие того (этой
главы) он идет и на себя доказывает. Заходит только проститься с
ней, потом поклон народу и признание (7; 91).
Таким образом, на раскаяние героя должна была сподвигнуть
именно тоска по мировой гармонии!
По преимуществу шиллеровским влиянием обусловлен и античный колорит райских картин у Достоевского. Вспомним, что Шиллер
идеализировал античность как Золотой век человечества, культуру,
основанную на обожествлении природы и поклонении красоте, и не
148
Достоевский и Шиллер
уставал оплакивать в своих стихах это навсегда ушедшее время («Боги
Греции», «Дифирамб», «Певцы древнего мира» и т. д.).
Ставрогину, Версилову и Смешному Человеку «земной рай»
является во сне на фоне античного пейзажа. Версилову его навевает картина Клода Лоррена «Асис и Галатея», которую он «называл всегда “Золотым веком”, сам не зная почему» (13; 375).
… Уголок Греческого архипелага, причем и время как бы перешло
за три тысячи лет назад; голубые, ласковые волны, острова и скалы,
цветущее прибрежье, волшебная панорама вдали, заходящее зову-
щее солнце» <...> «Тут запомнило свою колыбель европейское че-
ловечество, и мысль о том как бы наполнила и мою душу родною
любовью. Здесь был земной рай человечества: боги сходили с небес
и роднились с людьми... О, тут жили прекрасные люди! Они встава-
ли и засыпали счастливые и невинные; луга и рощи наполнялись их
песнями и веселыми криками; великий избыток непочатых сил ухо-
дил в любовь и в простодушную радость. Солнце обливало их теплом
и светом, радуясь на своих прекрасных детей... Чудный сон, высокое
заблуждение человечества! Золотой век — мечта самая невероятная из
всех, какие были, но за которую люди отдавали всю жизнь свою и все
свои силы, для которой умирали и убивались пророки, без которой наро-
ды не хотят жить и не могут даже и умереть! (13; 375).
Помимо греческого ландшафта, у Достоевского воспроизводятся некоторые важные идеи и темы стихотворения Шиллера
«Боги Греции» («Die Götter Griechenlandes»), начиная с того, что,
вслед за Шиллером, писатель отождествляет все время античности с золотым веком. И в стихотворении, и в рассказе природа
приближена к людям, одушевлена и обожествлена. Если у Шиллера в горах, деревьях и источниках живут их божества — ореады, дриады и наяды (3
роды одушевляются и вступают в общение с людьми, в том числе
деревья, звезды и море.
я строфа), то у Достоевского объекты при-
–
15
15
Ср.: «Ласковое изумрудное море тихо плескало о берега и лобызало их с
любовью, явной, видимой, почти сознательной. Высокие, прекрасные деревья
стояли во всей роскоши своего цвета, а бесчисленные листочки их, я убежден в
том, приветствовали меня тихим, ласковым своим шумом и как бы выговари-
вали какие-то слова любви» (25; 112). «Они указывали мне на деревья свои, и я
не мог понять той степени любви, с которою они смотрели на них: точно они
говорили с себе подобными существами. И знаете, может быть, я не ошибусь,
если скажу, что они говорили с ними! Да, они нашли их язык, и убежден, что те
понимали их. Так смотрели они и на всю природу — на животных, которые жили с ними мирно, не нападали на них и любили их, побежденные их же любо-
Идеалы
149
Человечество в обоих описаниях пребывает в состоянии перманентного блаженства и счастья. По Шиллеру, в понимании античного человека именно через радость Творец приобщался к своему творению: «Näher war der Schöpfer dem Vergnügen,/ Das im
Busen des Geschöpfes floß» [NA 1; 192]. (Ближе был творец той
радости, что в груди творения текла. — перевод мой —
А. К.). С
огласно шиллеровским идеям, жизнь в легендарном античности
направлялась любовью и красотой:
Glücklich sollten alle Herzen schlagen,
Denn euch war der
Damals war nichts heilig als das
Keiner Freude schämte sich der Gott…
[
2
Glückliche
я редакция: NA 2/I
–
verwandt.
Schöne
; 364].
,
Счастливо должны были
Ибо каждый
Тогда ничто
И бог не стыдился никакого счастья…
(перевод мой — А. К.).
счастливый
не было свято, кроме
биться все сердца,
был сродни [богам].
Красоты
,
Данные мотивы буквально воспроизводятся Достоевским при
«живописании» им земного рая: «Дети солнца, дети своего солнца, — о, как они были прекрасны! Никогда я не видывал на нашей
земле такой красоты в человеке» (25; 112). Теме счастья у Достоевского посвящена наша предыдущая статья, здесь остается
лишь отметить созвучия ей в шиллеровских «античных» стихотворениях, как в вышеприведенной цитате.
Любовное чувство в век античности воплощалось, по Шилле-
ру, в более гармоничных, нравственных отношениях: «Sanfter war,
da Hymen es noch knüpfte,/ Heiliger der Herzen ewges Band» [NA 1; 192].
(Нежнее были чувства, скрепляемые Гименеем, святее вечный
союз сердец… — 1–я ред., перевод мой — А. К.). На благости
любви основывает и Достоевский свою райскую гармонию: «У них
была любовь и рождались дети, но никогда я не замечал в них порывов того жестокого сладострастия, которое постигает почти
всех на нашей земле, всех и всякого, и служит единственным источником почти всех грехов нашего человечества» (25; 113).
Одной из наиболее важных черт в античном мировоззрении
была для Шиллера очеловеченность богов и, наоборот, возможность уподобления людей бессмертным богам, то есть их обоже-
ния. Шиллер переводил эту идею из мифологического контекста в
философский (именно так переосмысляется в стихотворении
«Жизнь и идеал» («Das Ideal und das Leben») миф о вознесении
после смерти на Олимп Геракла). В стихотворении «Триумф люб-
вью. Они указывали мне на звезды и говорили о них со мною о чем-то, чего я не
мог понять, но я убежден, что они как бы чем-то соприкасались с небесными
звездами, не мыслию только, а каким-то живым путем» (25; 113).
150
Достоевский и Шиллер
ви» объединяющим началом между Богами и людьми оказывается
Любовь, понимаемая Шиллером как философская категория,
близкая к платоновской (см. диалоги «Пир», «Федр»). Многократно повторяемым рефреном этого гимна является следующая
многозначная формулировка:
Selig durch die Liebe
Götter — durch die Liebe
Menschen Göttern gleich !
Liebe macht den Himmel
Himmlischer — die Erde
Zu dem Himmelreich [NA 1; 75].
Блаженны в любви
Боги — а люди
В любви равны богам!
Любовь делает небо
Еще небесней, а землю —
Небесным царством (перевод мой — А. К.)
.
О любви, соединяющей «людей, богов и героев», говорится и в
«Богах Греции» («Zwischen Menschen, Göttern und Heroen/ Knüpfte
Amor einen schönen Bund»). Как и в «Триумфе любви», «боги, сошедшие с неба, созидали его вновь на земле» («Götter, die vom
Himmel niederwallten,/ Sahen hier ihn wieder aufgetan» — «Боги
Греции» 1–я ред.). У Достоевского эти строки перефразирует в
самом начале описания своего сна Версилов: «…боги сходили с
небес и роднились с людьми...» (13; 375).
Для Шиллера принципиально важно, что этот мир — дохристианский, поскольку Единый Бог разрушил живое разнообразие
пантеистического мира, населенного многочисленными божествами. Для Достоевского это также мир до Христа, потому что это
мир до грехопадения. Характерно, что в «Сне смешного человека», говоря о близости людей земного рая к Богу, герой не конкретизирует Его конфессиональную принадлежность, так что
можно Его представить и вне христианства: и в духе античного
пантеизма, и в духе шиллеровского «непостижимого» небесного
Творца: «У них не было храмов, но у них было какое-то насущ-
ное, живое и беспрерывное единение с Целым вселенной».
Все вышеперечисленные черты, позволяют Шиллеру видеть в
античности предельную полноту жизни («Lebensfülle»):
Dur
ch die Schöpfung floß da
Und, was nie empfinden wird, empfand.
An der Liebe Busen sie zu drücken,
Gab man höhern Adel der Natur.
Alles wies den eingeweihten Blicken,
Alles eines Gottes Spur [NA 1; 190].
Lebensfülle
Сквозь творение текла
,
И ощущалось никогда не ощутимое
Чтобы прижать природу к груди,
Ей придавалось высшее благородство.
Для посвященного взгляда везде был виден
Божий след (перевод мой — А. К.)
полнота жизни,
.
.
То же многократно подчеркивает в сне о золотом веке Смешной
человек: «От ощущения полноты жизни мне захватывало дух»
(25; 115); «Они не стремились к познанию жизни так, как мы стремимся сознать ее, потому что жизнь их была восполнена» (25; 113).
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]