Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.1
.pdf
фабриканты правды изчисла радикальных публицистов. Несчитаю предков
ангелами, несклонен считать ихигероями, они просто более илименее покорные исполнители велений истории, которая, каквыже сказали, ссамого
начала криво пошла. Намой взгляд, ныне она уже такова, чтолично мне
дает право отказаться отпродолжения линии предков,— линии, требующей
отчеловека некоторых качеств, которыми янеобладаю.
— Это— чтоже?— взвизгнул Лютов.— Это— резиньяция? Толстовство?
— Помнится, яуже говорил вам, чтосчитаю себя человеком психически
деклассированным… Раздались шлепающие шаги.
— Что— умер?— спросил Туробоев, ему ответил голос Макарова:
— Разумеется. Налей чаю, Владимир. Вы, Туробоев, поговорите суряд
ником еще; он теперь обвиняет кузнеца уже невпреднамеренном убийстве,
а— понеосторожности.
Самгин отошел отокна, причесался ивышел натеррасу, сообразив, что,
вероятно, сейчас явятся девицы.
Огонь лампы, какбы поглощенный медью самовара, скупо освещал три
фигуры, окутанные жарким сумраком. Лютов, раскачиваясь настуле, двигал
челюстями, чмокал исмотрел всторону Туробоева, который, наклонясь
надстолом, писал что-тонаизмятом конверте.
— Почему ты босый?— спросил Клим Макарова,— тот, расхаживая
потеррасе состаканом чая вруке, ответил:
— Сапоги вкрови. Этому парню…
— Ну, довольно!— сказал Лютов, сморщив лицо, ишумно вздохнул:—
Агдеже существа второго сорта?
Он перестал качаться настуле идразнящим тоном начал рассказывать
Макарову мнение хромого мужика оженщинах.
— Мужик говорил проще, короче,— заметил Клим. Лютов подмигнул
ему, аМакаров, остановясь, сунул свой стакан настол так, чтостакан упал
сблюдечка, изаговорил быстро ивозбужденно:
— Вот— видишь? Яже говорю: это— органическое! Уже вмифе
осотворении женщины изребра мужчины совершенно очевидна ложь,
придуманная неискусно ивраждебно. Создавая эту ложь, ведь уже знали,
чтоженщина родит мужчину ичтоона родит его дляженщины.
Туробоев поднял голову и, пристально взглянув навозбужденное лицо
Макарова, улыбнулся. Лютов, подмигивая иему, сказал:
— Интереснейшая гипотеза российской фабрикации!
— Это ты говоришь овражде кженщине?— сироническим удивлением
спросил Клим.
— Я,— сказал Макаров, ткнув себя пальцем вгрудь, иобратился кТуробоеву:
— Таже вражда скрыта ивмифе обизгнании первых людей израя
неведения повине женщины.
-
281

Клим Самгин улыбался иочень хотел, чтоб его ироническую улыбку
видел Туробоев, нотот, облокотясь остол, смотрел влицо Макарова, высоко
подняв вышитые брови икакбудто недоумевая.
— Счастливый ты младенец, Костя,— пробормотал Лютов, тряхнув
головою, истал разводить пальцем воду помедному подносу. АМакаров
говорил, понизив голос иотвозбуждения несколько заикаясь,— говорил
торопливо:
— Вражда кженщине началась стого момента, когда мужчина почувство
вал, чтокультура, создаваемая женщиной,— насилие надего инстинктами.
«Чтоон врет?»— подумал Самгин и, погасив улыбку иронии, насторожился.
Макаров стоял, сдвинув ноги, иэто очень подчеркивало клинообраз
ность его фигуры. Он встряхивал головою, двуцветные волосы падали
налоб ищеки ему, резким жестом руки он отбрасывал их, лицо его стало
ещекрасивее икак-тоострей.
— Оседлую итемсамым культурную жизнь начала женщина,— говорил
он. Это она должна была остановиться, оградить себя исвоего детеныша
отзверей, отнепогоды. Она открыла съедобные злаки, лекарственные
травы, она приручила животных. Дляполузверя ибродяги самца своего
она постепенно являлась существом все более таинственным имудрым.
Изумление истрах пред женщиной сохранились идонашего времени,
в«табу» диких племен. Она устрашала, своими знаниями, ведовством иособенно— таинственным актом рождения детеныша,— мужчина-охотник
немог наблюдать, какрожают звери. Она была жрицей, создавала законы,
культура возникла изматриархата…
Вокруг лампы суетливо мелькали серенькие бабочки, тени ихскользили
побелой тужурке Макарова, всю грудь идаже лицо его испещряли темненькие пятнышки, точно тени его торопливых слов. Клим Самгин находил,
чтоМакаров говорит скучно инаивно.
«Держит экзамен надолжность «объясняющего господина».
Вспомнив старую привычку, Макаров правой рукой откручивал верхнюю
пуговицу тужурки, левая нерешительно отмахивалась отбабочек.
— Кстати, знаете, Туробоев, меня издавна оскорбляло известное циническое
ругательство. Откуда оно? Мне кажется, чтовглубокой древности оно было
приветствием, которым устанавливалось кровное родство. И— могло быть
приемом самозащиты. Старый охотник говорил: поял твою мать— молодому,
более сильному. Вспомните встречу Ильи Муромца спохвалыциком…
Лютов весело усмехнулся икрякнул.
— Где ты вычитал это?— спросил Клим, тоже улыбаясь.
— Это— моя догадка, иначе янемогу понять,— нетерпеливо ответил
Макаров, аТуробоев встал и, прислушиваясь кчему-то, сказал тихонько:
— Остроумная догадка.
-
-
282

— Янадоел вам?— спросил Макаров.
— О, нет, чтовы!— очень ласково ибыстро откликнулся Туробоев.—
Мне показалось, чтоидут барышни, нояошибся.
— Хромой ходит,— тихо сказал Лютов и, вскочив состула, осторожно
спустился стеррасы вотьму.
Климу было неприятно услышать, чтоТуробоев назвал догадку Макарова остроумной. Теперь оба они шагали потеррасе, иМакаров продолжал,
ещеболее понизив голос, крутя пуговицу, взмахивая рукой:
— Когда полудикий Адам отнял, поправу сильного, уЕвы власть
наджизнью, он объявил все женское злом. Очень примечательно, чтоэто
случилось наВостоке, откуда все религии. Именно оттуда учение: мужчина— день, небо, сила, благо; женщина— ночь, земля, слабость, зло. Евреи
молятся: «Господи, благодарю тебя зато, чтоты несоздал меня женщиной».
Гнусность нашей очистительной молитвы после родов— это ужнесомненно
мужское, жреческое. Но, победив женщину, мужчина уже немог победить
всебе воспитанную ею жажду любви инежности.
— Новконце концов чтоты хочешь сказать?— строго игромко спросил Самгин.
— Я?
— Кчему ты ведешь?
Макаров остановился пред ним, ослепленно мигая.
— Яхочу понять: чтоже такое современная женщина, женщина Ибсена,
которая уходит отлюбви, отсемьи? Чувствуетли она необходимость исилу
снова завоевать себе былое значение матери человечества, возбудителя
культуры? Новой культуры?
Он махнул рукой втьму:
— Ведь эта уже одряхлела, изжита, вней есть даже что-тобезумное.
Янемогу поверить, чтоб мещанская пошлость нашей жизни окончательно
изуродовала женщину, хотя изнее сделали вешалку длядорогих платьев,
безделушек, стихов. Ноявижу таких женщин, которые нехотят— пойми!—
нехотят любви илиже разбрасывают ее, какненужное.
Клим усмехнулся влицо его.
— Эх ты, романтик,— сказал он, потягиваясь, расправляя мускулы,
ипошел клестнице мимо Туробоева, задумчиво смотревшего нациферблат
своих часов. Самгину сразу стал совершенно ясен смысл этой длинной
проповеди.
«Дурачок»,— думал он, спускаясь осторожно попесчаной тропе. Маленький, ноочень яркий осколок луны прорвал облака; среди игол хвои дрожал
серебристый свет, тени сосен собрались укорней черными комьями. Самгин
шел креке, внушая себе, чтоон чувствует честное отвращение кмишурному
блеску слов ихорошо умеет понимать надуманные красоты людских речей.
283

«Вот так иживут они, все эти Лютовы, Макаровы, Кутузовы,— схватят
какую-нибудь идейку ишумят, гремят…»
Утром подул горячий ветер, встряхивая сосны, взрывая песок исерую
воду реки. Когда Варавка, сняв шляпу, шел состанции, ветер забросил
бороду наплечо ему итрепал ее. Борода придала краснолицей, лохматой
голове Варавки сходство суродливым изображением кометы изпопулярной
книжки поастрономии.
Зачаем, сидя вночной, допят, рубахе, безпанталон, втуфлях набосую
ногу, задыхаясь отжары, стирая слица масляный пот, он рычал:
— Лето, черт! Африканиш фейерлих!5 Атамбунтует музыкантша,— ей
необходимы чуланы, переборки ивообще— чорт встуле. Поезжай, брат,
успокой ее. Бабец— вкусный.
— 5 По-африкански знойно! (Нем.).
Он шумно вздохнул, вытер лицо бородой.
— УВеры Петровны вПетербурге что-тонеладится сДмитрием, его,
видимо, крепко ущемили. Дань времени…
Заглаза Клим думал оВаравке непочтительно, даже саркастически,
но, беседуя сним, чувствовал всегда, чточеловек этот пленяет его своей
неукротимой энергией ипрямолинейностью ума. Он понимал, чтоэто ум
цинический, нопомнил, чтоведь Диоген был честный человек.
— Вы знаете,— сказал он,— Лютов сочувствует революционерам.
Варавка пошевелил бровями, подумал.
— Так. Казалосьбы— дело некупеческое. Но, кажется, это входит
вмоду. Сочувствуют.
И— просыпал град быстреньких словечек:
— Революционер— тоже полезен, если он недурак. Даже— если глуп,
итогда полезен, попричине уродливых условий русской жизни. Мы вот
всё больше производим товаров, апокупателя— нет, хотя он потенциально
существует вколичестве ста миллионов. Поспичке вдень— сто миллионов
спичек, погвоздю— сто миллионов гвоздей.
Сгреб руками бороду, сунул ее заворот рубахи иприсосался кстакану
молока. Затем— фыркнул, встряхнул головою ипродолжал:
— Если революционер внушает мужику: возьми, дурак, пожалуйста,
землю упомещика и, пожалуйста, учись жить, работать человечески разумно, революционер— полезный человек. Лютов— что? Народник? Гм…
народоволец. Яслышал, эти уже провалились…
— Он дает вам денег нагазету?
— Дядя его дает, Радеев… Блаженный старикан такой… Помолчав, он
спросил, прищурясь:
— Чтоже, Лютов— убежденный человек?
— Незнаю. Он такой… неуловимый.
284

— Поймают,— обещал Варавка, вставая.— Ну, япойду купаться, аты
катай вгород.
— Купаться?— удивился Клим.— Вы так много выпили молока…
— Иещевыпью,— сказал Варавка, наливая изкувшина встакан хо-
лодное молоко.
Приехав вгород, войдя водвор дома, Клим увидал накрыльце флигеля
Спивак вдлинном переднике серого коленкора; приветственно махая рукой,
обнаженной долоктя, она закричала:
— А, молодой хозяин! Пожалуйте-косюда!
И, крепко пожимая руку его, начала жаловаться: нельзя сдавать квартиру,
вкоторой скрипят двери, непритворяются рамы, дымят печи.
— Тут жил один писатель,— сказал Клим и— ужаснулся, поняв,
какглупо сказал.
Спивак взглянула нанего удивленно и, этим смутив его ещеболее, пригласила вкомнаты. Тамвозилась рябая девица снаглыми глазами; среди
комнаты, задумавшись, стоял Спивак смолотком вруках, безпиджака,
нагруди его, какдва ордена, блестели пряжки подтяжек.
— Устраиваемся,— объяснил он, протянув Климу руку смолотком.
Он снял очки, инаего маленьком, детском личике жалобно обнажились
слепо выпученные рыжие глаза вподушечках синеватых опухолей. Жена
его водила Клима покомнатам, загроможденным мебелью, требовала
столяров, печника, голые руки иколенкор передника упростили ее. Клим
неприязненно косился наее округленный живот.
Ачерез несколько минут он, сняв тужурку, озабоченно вбивал гвозди
встены, развешивал картины иставил книги наполки шкафа. Спивак настраивал рояль, Елизавета говорила:
— Он всегда сам настраивает. Это— его алтарь, он даже -меня неохотно
допускает кинструменту.
Гудели басовые струны, горничная гремела посудой, вкухне шаркал
рашпиль водопроводчика.
— Вы «е находите, чтовжизни кое-чтолишнее?— неожиданно спросила Спивак, «окогда Клим охотно согласился снею, она, прищурясь, глядя
вугол, сказала:
— Амне нравится именно лишнее. Необходимое— скучно. Оно порабощает. Все эти сундуки, чемоданы— ужасны!
Затем она заявила, чтолюбит старый фарфор, хорошие переплеты книг,
музыку Рамо, Моцарта иминуты перед грозой.
— Когда чувствуешь, чтовсе втебе ивокруг тебя напряжено, иожидаешь катастрофы.
Клим никогда ещеневидел ее такой оживленной ивластной. Она подурнела, желтоватые пятна явились налице ее, новглазах было что-тосамо-
285

довольное. Она будила смешанное чувство осторожности, любопытства и,
конечно, те надежды, которые волнуют молодого человека, когда красивая
женщина смотрит нанего ласково иласково говорит сним.
— Говорила явам, чтоКутузов тоже арестован? Да, вСамаре, напаро-
ходной пристани. Какой прекрасный голос, неправдали?
— Емубы следовало вопере служить, анереволюции делать,— солидно
сказал Клим иподметил, чтогубы Спивак усмешливо дрогнули.
— Он хотел. Но, должно быть, иногда следует идти против одного силь-
ного желания, чтоб оно незаглушило все другие. Каквы думаете?
— Незнаю,— сказал Клим.
Было ясно, чтоона испытывает, выспрашивает. Вее глазах светится
нечто измеряющее, взгляд ее щекочет лицо ивсе более смущает. Некрасиво
выпучив живот, Спивак рассматривала истрепанную книгу соторванным
переплетом.
— Незнаете? Недумали?— допрашивала она.— Вы очень сдержанный
человечек. Это увас отскромности илиотскупости? Ябы хотела понять:
каквы относитесь клюдям?
«Нет, она совершенно непохожа наженщину, какой яее видел вПетербурге»,— думал Самгин, струдом уклоняясь отее настойчивых вопросов.
Поработав больше часа, он ушел, унося раздражающий образ женщины,
неуловимой вее мыслях иопасной, каквсе выспрашивающие люди. Выспрашивают, потому чтохотят создать представление очеловеке, идлятого, чтобы
скорее создать, ограничивают его личность, искажают ее. Клим был уверен,
чтоэто именно так; сам стремясь упрощать людей, он подозревал ихвжелании упростить его, человека, который нечувствует границ своей личности.
«Сэтой женщиной следует держаться осторожно»,— решил он.
Нонадругой день, сутра, он снова помогал ей устраивать квартиру. Ходил
соСпиваками обедать вресторан городского сада, вечером пил сними чай,
затем кмужу пришел усатый поляк свиолончелью игордо выпученными
глазами сазана, неутомимая Спивак предложила Климу показать ей город,
нокогда он пошел переодеваться, крикнула ему вокно:
— Раздумала: непойду. Посидим всаду,— хотите?
Клим нехотел, нонерешился отказаться. Сполчаса медленно кружились
подорожкам сада, говоря онезначительном, опустяках. Клим чувствовал
странное напряжение, какбудто он, шагая поберегу глубокого ручья, искал,
где удобнее перескочить через него. Изокна флигеля доносились аккорды
рояля, вой виолончели, остренькие выкрики маленького музыканта. Вздыхал
ветер, сгущая сумрак, казалось, чтосдеревьев сыплется теплая, синеватая
пыль, окрашивая воздух все темнее.
Спивак шла медленно, покачивая животом, вее походке было что-тохвастливое, иещераз Клим подумал, чтоона самодовольна. Странно, чтоон
286

незаметил этого вПетербурге. Впростых, ленивых вопросах оВаравке,
оВере Петровне Клим неразличал ничего подозрительного. Ноотнее исходило невесомое, однако ясно ощутимое давление, внушая Климу странную робость пред нею. Ее круглые глаза кошки смотрели нанего властно
синеватым, стесняющим взглядом, какбудто она знала, очемон думает
ичтоможет сказать. Иеще: она заставляла забывать оЛидии.
— Сядемте,— предложила она изадумчиво начала рассказывать,
чтотретьего дня она смужем была вгостях устарого знакомого его, адвоката.
— Это, очевидно, местный покровитель искусств инаук. Тамкакой-торыжий человек читал нечто вроде лекции «Обинстинктах познания», кажется?
Нет, «Отретьем инстинкте», ноэто именно инстинкт познания. Я— невежда
вфилософии, но— мне понравилось: он доказывал, чтопознание такаяже
сила, каклюбовь иголод. Яникогда неслышала этого… втакой форме.
Говоря, Спивак какбудто прислушивалась ксвоим словам, глаза ее
потемнели, ичувствовалось, чтоговорит она неотом, чтодумает, глядя
насвой живот.
— Удивительно неряшливый иуродливый человек. Но, когда олюбви
говорят такие… неудачные люди, яочень верю вихискренность и… вглубину
ихчувства. Лучшее, чтояслышала олюбви иженщине, говорил один горбатый.
Вздохнув, она сказала:
— Ачемболее красив мужчина, темменее он надежен какмуж иотец.
И— усмехнулась, добавив:
— Красота— распутна. Это, должно быть, закон природы» 0»аскупа
накрасотой потому» создав ее, стремится использовать какможно шире.
Вы чтомолчите?
Самгин молчал, потому чтоожидал чего-то. Ее обращение заставило его
вздрогнуть, он торопливо сказал:
— Рыжий философ— это учитель мой.
— Да? Вот как?
Она взглянула влицо Клима слюбопытством, аон безотчетно сказал:
— Лет двенадцать назад тому он был влюблен вмою мать.
Он озлобленно почувствовал себя болтливым мальчишкой ипочти
сострахом ждал: очемтеперь спросит его эта женщина? Ноона, помолчав,
сказала:
— Сыро. Пойдемте вкомнаты.
Аподороге вофлигель вполголоса заметила:
— Вы, должно быть, очень одинокий человек. Эти слова прозвучали
невопросом. Самгин намиг почувствовал благодарность кСпивак, новслед
затемнасторожился ещеболее.
Усатый поляк исчез, оставив виолончель урояля. Спивак играл фугу Баха;
взглянув навошедших темными кружками стекол, он покашлял исказал:
287

— Это немузыкант, аводопроводчик.
— Виолончелист?
— Совершенный негодяй,— убежденно сказал музыкант.
Он снова начал играть, нотак своеобразно, чтоКлим взглянул нанего
снедоумением. Играл он взамедленном темпе, подчеркивая тоодну, тодругую ноту аккорда и, подняв левую руку свытянутым указательным пальцем,
прислушивался, какона постепенно тает. Казалось, чтоон ломал иразрывалмузыку, отыскивая что-тоглубоко скрытое вмелодии, знакомой Климу.
— Сыграй Рамо,— попросила его жена. Покорно зазвучали наивные
игалантные аккорды, отних вкомнате, уютно убранной, стало ещеуютней.
Натемном фоне стен четко выступали фарфоровые фигурки. Самгин
подумал, чтоЕлизавета Спивак чужая здесь, чтоэта комната длямечтательной блондинки, очень лирической, влюбленной вмужа истихи. Аэта
встала и, поставив пред мужем ноты, спела незнакомую Климу бравурную
песенку нафранцузском языке, закончив ее ликующим криком:
— A toi, mon enfant!6
Он обрадовался, когда явилась горничная ивозвестила тоже почему-тосулыбкой ликующей:
— 6 Тебе, дитя мое! (франц.)
— Мамаша приехала!
Клим подумал, чтомать, наверное, приехала усталой, раздраженной,
тем‘приятнее ему было увидеть ее настроенной бодро идаже какбудто помолодевшей заэти несколько дней. Она тотчасже начала рассказывать оДмитрии: его скоро выпустят, ноон ‘будет лишен права учиться вуниверситете.
— Янесчитаю это несчастием длянего; мне всегда казалось, чтоон
былбы плохим доктором. Он понатуре учитель, счетовод вбанке, вообще
что-нибудь очень скромное. Офицер, который ведет его дело,— очень любезный человек,— пожаловался мне, чтоДмитрий держит себя надопросах
невежливо инезахотел сказать, ктововлек его… вэту авантюру, этим он
очень повредил себе… Офицер настроен кмолодежи очень доброжелательно,
ноговорит: «Войдите вваше положение, ведь неможемже мы воспитывать
революционеров!» Инапомнил мне, чтоввосемьдесят первом году именно
революционеры погубили конституцию.
Глаза матери светились ярко, можно было подумать, чтоона немного
подкрасила ихилипустила капельку атропина. Вновом платье, красиво
сшитом, спапиросой взубах, она была похожа наактрису, отдыхающую
после удачного спектакля. ОДмитрии она говорила между прочим, как-товсе
забывая онем, недоговаривая.
— Мне дали свидание сним, он сидит втюрьме, которая называется
«Кресты»; здоров, обрастает бородой, спокоен, даже— весел я, кажется,
чувствует себя героем.
288

Иснова заговорила одругом.
— Петербург удивительна освежает. Яведь жила внем сдевяти досем-
надцати лет, итак много хорошего вспомнилось.
Внесвойственном ей лирическом тоне она минуты две-три вспоминала оПетербурге, заставив сына непочтительно подумать, чтоПетербург задвадцать четыре года доэтого вечера был городом маленьким
искучным.
— Уменя нашлись общие знакомые сстарухой Премировой. Славная
старушка. Ноее племянница— ужасна! Она всегда такая грубая имрачная?
Она неговорит, астреляет изплохого ружья. Ах, язабыла: она дала мне
письмо длятебя.
Затем она объявила, чтоидет вванную, пошла, но, остановясь среди
комнаты, сказала:
— О, боже мой, можешь представить: Марья Романовна,— ты ее помнишь?
тоже была арестована, долго сидела итеперь выслана куда-топодгласный
надзор полиции! Ты— подумай: ведь она старше меня нашесть лет ивсё
еще… Правоже, мне кажется, чтовэтой борьбе справительством утаких
людей, какМария, главную роль играет ихжелание отомстить заиспорченную жизнь…
— Возможно,— согласился Клим. ‘
Все сказанное матерью ничем незадело его, какбудто он сидел уокна,
азаокном сеялся мелкий дождь. Придя ксебе, он вскрыл конверт, надписанный крупным почерком Марины, вконверте оказалось письмо неотнее,
аотНехаевой. Натолстой синеватой бумаге, украшенной необыкновенным
цветком, она писала, чтоее здоровье поправляется ичто, может быть, ксредине лета она приедет вРоссию.
«Вот еще»,— сдосадой подумал Самгин.
Писала Нехаева красивыми словами, они вызывали впечатление сочиненности.
«Воображает себя Марией Башкирцевой».
Клим изорвал письмо, разделся илег, думая, чтовконце концов люди
только утомляют. Каждый изних, бросая впамять тяжелую тень свою, вынуждает думать онем, оценивать его, искать длянего место вдуше. Зачем
это нужно, какой смысл вэтом?
«Именно эти толчки извне мешают мне установить твердые границы моей
личности,— решил он, противореча сам себе.— Вконце концов язаметен
лишь потому, чтостою встороне отвсех имолчу. Необходимо принять
какую-тоидею, какэто сделали Томилин, Макаров, Кутузов. Надо иметь
вдуше некий стержень, итогда вокруг его образуется все то, чтоотграничит
мою личность отвсех других, обведет меня резкой чертою. Определенность
личности достигается тем, чточеловек говорит всегда одно итоже,— это
289

ясно. Личность— комплекс прочно усвоенных мнений, это— оригинальный лексикон».
Но, просматривая идеи, знакомые ему, Клим Самгин ненаходил ниодной
удобной длянего, даинемог найти, дело шло неозаимствовании чужого,
аофабрикации своего. Все идеи уже только потому плохи, чтоони— чужие,
неговоря отом, чтомногие изних были органически враждебны, аиные—
наивны досмешного, какова, например, идея Макарова.
Эта дума иназойливое нытье комаров закисейным пологом кровати
мешали уснуть. Клим Самгин попытался успокоиться, напомнив себе, что,
всущности, унего есть стержень: это его честное отношение ксебе самому.
Чужое потому невсасывается, неврастает внего, аплывет сквозь, неволнуя
чувства, только обременяя память, чтоунего есть отвращение ковсякому
насилию надсобою. Ноэто уже неутешало. Отбезнадежных иутомительных поисков удобной ризы он перешел кмыслям оСпивак, оЛидии. Они
обе почти одинаково неприятны тем, чточего-тоищут, роются внем. Он
находил, чтовэтом ихотношение кнему совершенно сходно. Нообе они
влекут его ксебе. Содинаковой силой? Наэтот вопрос он немог ответить.
Это, кажется, зависело отихположения впространстве, отихфизической
близости кнему. Вприсутствии Спивак образ Лидии таял, расплывался,
акогда Лидия пред глазами— исчезала Спивак. Ихуже всего было то,
чтоКлим немог ясно представить себе, чего именно хочет он отбеременной
женщины иотнеискушенной девушки?
Он незабыл отом чувстве, скоторым обнимал ноги Лидии, нопомнил
это каксновидение. Немного дней прошло стого момента, ноон уже неодин
раз спрашивал себя: чтозаставило его встать наколени именно пред нею?
Иэтот вопрос будил внем сомнения вдействительной силе чувства, которым он так возгордился несколько дней тому назад.
Вообще пред ним все чаще являлось нечто сновидное, такое, чего ему
ненужно было видеть. Зачем нужна глупая сцена ловли воображаемого
сома, какой смысл внелепом смехе Лютова ихромого- мужика? Ненужно
была видеть тягостную возню сколоколом имногое другое, что, неимея
смысла, только отягощало память.
«Да— чтовы озорничаете?»— звучал впамяти возмущенный вопрос
горбатой девочки ишумел вголове рыдающий: шепоток деревенских баб.
«Правоже, я, кажется, заболею отвсего этого…»
Уже светало, лунные тени. наполу исчезли, стекла окон, потеряв голубоватую окраску, тоже какбудто растаяли. Клим задремал, носкоро был
разбужен дробным топотом шагов множества людей илязгом железа. Он
вскочил, подошел кокну,— поулице шла обычная процессия— большая
партия арестантов, окруженная редкой цепью солдат пароходно-конвойной
команды. Остробородый дворник, шаркая покамням метлою, вздымал об-
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
