Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Жизнь Клима Самгина. В 4 частях. Ч.1
.pdf
умирали?»— «Аблин, говорит, особенно хорош напоминках». Вероятно,
теперь он поест блинов…
Клим ел холодное мясо, запивая его пивом, и, невнимательно слушая
вялую речь Пояркова, заглушаемую трактирным шумом, ловил отдельные
фразы. Человек вчерном костюме, бородатый итолстый, кричал:
— Пользуясь народным несчастием, нельзя подшумок сбывать фальшивые деньги…
— Ловко сказано,— похвалил Поярков.— Хорошо унас говорят, аживут плохо. Недавно япрочитал уТатьяны Пассек: «Мир праху усопших,
которые несделали вжизни ничего, нихорошего, нидурного». Какэто
вам нравится?
— Странно,— ответил Клим снабитым ртом. Поярков помолчал, выпил
пива, потом сказал, вздохнув:
— Тут— какое-тотихое отчаяние…
Устола явился Маракуев, щека его завязана белым платком, изкудрявых
волос смешно торчат узел идва беленьких уха.
— Был уверен, чтоты здесь,— сказал он Пояркову, присаживаясь кстолу.
Наклонясь друг кодругу, они перешепнулись.
— Я— мешаю?— спросил Самгин; Поярков искоса взглянул нанего
ипробормотал:
— Ну, чемуже вы можете помешать? И, вздохнув, продолжал:
— Явот сказал ему, чтомарксисты хотят листки выпустить,
а— мы…
Маракуев перебил его ворчливую речь:
— Вы, Самгин, хорошо знаете Лютова? Интересный тип. И— дьякон
тоже. Но— какони зверски пьют. Ядопяти часов вечера спал, азатем они
меня поставили наноги идавай накачивать! Сбежал яивот все мотаюсь
поМоскве. Два раза сюда заходил…
Он закашлялся, сморщив лицо, держась забок.
— Пыли янаглотался— навсю жизнь,— сказал он.
Впротивоположность Пояркову этот был настроен оживленно иболтливо. Оглядываясь, какчеловек, только чтопроснувшийся иещенепонимающий— где он, Маракуев выхватывал изтрактирных речей отдельные
фразы, словечки и, насмешливо илизадумчиво, рассказывал насхваченную
тему нечто анекдотическое. Он был немного выпивши, ноКлим понимал,
чтоодним этим нельзя объяснить его необычное идаже несколько пугающее настроение.
«Если он рад тому, чтоостался жив— нелепо радуется… Может быть,
он говорит длятого, чтоб недумать?»
— Душно здесь, братцы, идемте наулицу,— предложил Маракуев.
— Я— домой,— угрюмо сказал Поярков.— Сменя хватит.
361

Климу нехотелось спать, ноон хотелбы перешагнуть измрачной суеты
этого дня вобласть других впечатлений. Он предложил Маракуеву ехать
наВоробьевы горы. Маракуев молча кивнул головой.
— Азнаете,— сказал он, усевшись впролетку,— большинство
задохнувшихся, растоптанных— изтак называемой чистой публики…
Городские и— молодежь. Да. Мне это один полицейский врач сказал,
родственник мой. Коллеги, медики, тоже говорят. Даяисам видел.
Вборьбе зажизнь одолевают те, которые попроще. Действующие инстинктивно…
Он ещебормотал что-то, плохо слышное сквозь треск идребезг старенького, развинченного экипажа. Кашлял, сморкался, отворачивая лицо
всторону, акогда выехали загород, предложил:
— Пойдемте пешком?
Впереди, начерных холмах, сверкали зубастые огни трактиров; сзади,
надмассой города, развалившейся поневидимой земле, колыхалось розовато-желтое зарево. Клим вдруг вспомнил, чтоон нерассказал Пояркову
одяде Хрисанфе иДиомидове. Это очень смутило его: какон мог забыть?
Ноон тотчасже сообразил, чтовот иМаракуев неспрашивает оХрисанфе,
хотя самже сказал, чтовидел его втолпе. Поискав каких-товнушительных
слов иненайдя их, Самгин сказал:
— Дядя Хрисанф задавлен, аДиомидов изувечен и, кажется, уже совсем
обезумел.
— Нет?— тихонько воскликнул Маракуев, остановился инесколько
секунд молча смотрел влицо Клима, пугливо мигая:
— До— досмерти?
Клим кивнул головой, тогда Маракуев сошел сдороги всторону, остановясь поддеревом, прижался кстволу его исказал:
— Непойду.
— Вам плохо?— спросил Клим.
— Неудивляйтесь. Несмейтесь,— подавленно изадыхаясь ответил
Петр Маракуев.— Нервы, знаете. Ястолько видел… Необъяснимо! Какой
цинизм! Подлость какая…
Климу показалось, чтоувеселого студента подгибаются ноги; он поддержал его подлокоть, аМаракуев, резким движением руки сорвав повязку
слица, начал отирать ею лоб, виски, щеку, тыкать вглаза себе.
— Чорт,— ведь они оба младенцы,— вскричал он. «Плачет. Плачет»,
повторял Клим просебя. Это было неожиданно, непонятно иудивляло его
донемоты. Такой восторженный крикун, неутомимый спорщик имастер
смеяться, крепкий, красивый парень, похожий наудалого деревенского
гармониста, всхлипывает, какженщина, упридорожной канавы, подуродливым деревом, наглазах бесконечно идущих черных людей спапиросками
362

взубах. Кто-томохнатый, остановясь насекунду замаленькой нуждой,
присмотрелся кМаракуеву ивесело крикнул:
— Хватил, студент, горячего дослез! Эх, имнебы эстолько…
— Язнаю, чтореветь— смешно,— бормотал Маракуев. Недалеко взвилась, шипя, ракета истреском лопнула, заглушив восторженное ура детей.
Затем вспыхнул бенгальский огонь, отсветы его растеклись, лицо Маракуева
окрасилось внеестественно белый, ртутный цвет, стало мертвенно зеленым
инаконец багровым, точно снего содрали кожу.
— Смешно, разумеется,— повторил он, отирая щеки быстрыми жестами
зайца.— Атут, видите, иллюминация, дети радуются. Никто непонимает,
никто ничего непонимает…
Лохматый человек очутился рядом сКлимом иподмигнул ему.
— Нет, они— отлично понимают, чтонарод— дурак,— заговорил он
негромко, улыбаясь взнакомую Климу курчавенькую бороду.— Они унас
аптекаря, пустяками умеют лечить.
Маракуев шагнул кнему так быстро, точно хотел ударить.
— Лечат? Кого?— заговорил он громко, каквстоловой дяди Хрисанфа,
иуже вдве-три минуты его окружило человек шесть темных людей. Они
стояли молча имеханически однообразно повертывали головы тотуда, где
огненные вихри заставляли трактиры подпрыгивать ипадать, появляться
иисчезать, тоглядя врот Маракуева.
— Смело говорит,— заметил кто-тозаспиною Клима, другой голос
равнодушно произнес:
— Студент, чтоему? Идем.
Клим Самгин отошел прочь, сообразив, чтолюбой изслушателей Маракуева может схватить его заворот иотвести вполицию.
Самгин почувствовал себя накрепких ногах. Вслезах Маракуева
было нечто глубоко удовлетворившее его, он видел, чтоэто слезы
настоящие иони хорошо объясняют уныние Пояркова, утратившего
свои аккуратно нарубленные итвердые фразы, удивленное ивиноватое
лицо Лидии, закрывшей руками гримасу брезгливости, скрип зубов
Макарова,— Клим уже несомневался, чтоМакаров скрипел зубами,
должен был скрипеть.
Все это, обнаруженное людями внезапно, помимо ихволи, было подлинной правдой, изнать ее также полезно, какполезно было видеть голое,
избитое игрязное тело
Диомидова.
Клим быстро пошел назад кгороду, его окрыляли иподталкивали бойкие мысли:
«Я— сильнее, янепозволю себе плакать среди дороги… ивообще плакать.
Янезаплачу, потому чтоянеспособен насиловать себя. Они скрипят зубами,
363

потому чтонасилуют себя. Именно поэтому они гримасничают. Это очень
слабые люди. Вовсех ивкаждом скрыто нехаевское… Нехаевщина, вот!..»
Зарево надМосквой освещало золотые главы церквей, они поблескивали, точно шлемы равнодушных солдат пожарной команды. Дома похожи
накомья земли, распаханной огромнейшим плугом, который, прорезав
вземле глубокие борозды, обнаружил вней золото огня. Самгин ощущал,
чтоивнем прямолинейно работает честный плуг, вспахивая темные недоумения итревоги. Человек спалкой вруке, толкнув его, крикнул:
— Ослеп? Ходите, дьяволы…
Толчок иокрик неспугнул, неспутал бойкий ход мысли Самгина.
«Маракуев, наверное, подружится скурчавым рабочим. Какэто глупо
мечтать ореволюции встране, люди которой тысячами давят друг друга
вборьбе заобладание узелком дешевеньких конфект ипряников. Самоубийцы».
Это слово вполне удовлетворительно объясняло Самгину катастрофу,
окоторой нехотелось думать.
«Раздавили и— любуются фальшфейерами, лживыми огнями. Макаров
прав: люди— это икра. Почему неясказал это, а— он?.. ИДиомидов прав,
хотя глуп: людям следует разъединиться, так они виднее ипонятней друг
другу. Икаждый должен иметь место дляединоборства. Один наодин люди
удобопобеждаемее…»
Самгину понравилось слово, он вполголоса повторил его:
«Удобопобеждаемее… да!»
Впамяти насекунду возникла неприятная картина:
кухня, пьяный рыбак среди нее наколенях, пополу, вовсе стороны,
слепо ибестолково расползаются раки, маленький Клим испуганно прижался кстене.
«Раки— это Лютовы, дьякона ивообще люди ненормальные… Туробоевы, Иноковы. Их, конечно, ждет участь подпольного человека Якова
Платоновича. Они идолжны погибнуть… какже иначе?»
Самгин почувствовал, чтолюди этого типа сегодня особенно враждебны
ему. Сними надобно покончить. Каждый изних требует особой оценки, каждый
носит всебе что-тонелепое, неясное. Точно суковатые поленья, они неукладывались так плотно друг кодругу, какэто необходимо длятого, чтоб встать
выше их. Да, надобно нанизать ихнаодну, какую-тоочень прочную нить. Это
также необходимо, какзнать хода каждой фигуры вшахматной игре. Сэтой
точки мысли Самгина скользили в«кутузовщину». Он пошел быстрее, вспомнив, чтонепервый раз думает обэтом, даже всегда только обэтом идумает.
«Эти растрепанные, вывихнутые люди довольно удобно живут всвоих
шкурах… всвоих ролях. Ятоже имею право наудобное место вжизни…»
соображал Самгин ичувствовал себя обновленным, окрепшим, независимым.
364

Сэтим чувством независимости иустойчивости надругой день вечером
он сидел вкомнате Лидии, рассказывая ей тоном легкой иронии обо всем,
чтовидел ночью. Лидия была нездорова, ее лихорадило, бисер пота блестел
насмуглых висках, ноона все-таки крепко куталась ‘пуховой, пензенской
шалью, обняв себя заплечи. Ее темные глаза смотрели снедоумением, сиспугом. Изредка икакбудто насильно она отводила взгляд насвою постель,
там, вверх грудью, лежал Диомидов, высоко подняв брови, глядя впотолок.
Здоровая рука его закинута подголову, ипальцы судорожно перебирают
венец золотистых волос. Он молчал, арот его был открыт, иказалось,
чтоизбитое лицо его кричало. Нанем широкая ночная рубаха, рукава ее
сбиты наплечи, точно измятые крылья, незастегнутый ворот обнажает
грудь. Вего теле было что-тохолодное, рыбье, глубокая ссадина нашее
заставляла вспоминать ожабрах.
Появлялась Варвара, непричесанная, вночных туфлях, визмятой блузе;
мрачно сверкая глазами, она минуту-две слушала рассказ Клима, исчезала
иявлялась снова.
— Янезнаю, чтоделать,— сказала она.— Уменя нехватит денег
напохороны…
Диомидов приподнял голову, спросил сосвистом:
— Разве яумираю?
Изакричал, махая рукой:
— Янеумираю! Уйдите… уйдите все! Варвара иКлим ушли, Лидия
осталась, пытаясь успокоить больного; изстоловой были слышны его крики:
— Отвезите меня вбольницу…
— Неверю я, чтоон сошел сума,— громко сказала Варвара.— Нелюблю
его иневерю.
Пришла Лидия, держась руками зависки, молча села уокна. Клим спросил: чтонашел доктор? Лидия посмотрела нанего непонимающим взглядом;
отсиних теней вглазницах ее глаза стали светлее. Клим повторил вопрос.
— Помяты ребра. Вывихнута рука. Но— главное— нервное потрясение… Он всю ночь бредил: «Недавите меня!» Требовал, чтоб разогнали
людей дальше друг отдруга. Нет, скажи— чтоже это?
— Навязчивая идея,— сказал Клим. Девушка снова взглянула нанего,
непонимая, затем сказала:
— Я— неотом. Неонем. Впрочем, незнаю, очемя.
— Он ираньше был ненормален,— настойчиво заметил Самгин.
— Чтотут нормально? Чтовот люди давят друг друга, апотом играют
нагармонике? Рядом снами доутра играли нагармонике.
Вошел Макаров, обвешанный пакетами, исподлобья посмотрел наЛидию:
— Вы— спали?
Невзглянув нанего, неответив, она продолжала пониженным голосом:
365

— Нормально— это когда спокойно, да? Новедь жизнь становится все
беспокойнее.
— Нормальный организм требует устранения нездоровых инеприятных
раздражений,— сердито заворчал Макаров, развязывая пакеты сбинтами,
ватой.— Это— закон биологии. Амы отскуки, отбезделья встречаем нездоровые раздражения, какпраздники. Втом, чтонекоторые полуидиоты…
Лидия вскочила, подавленно крикнув:
— Несмейте говорить так примне!
— Абезвас— можно?
Она убежала вкомнату Варвары.
— Склонность кистерии,— буркнул Макаров вслед ей.— Клим, пойдем,
помоги мне поставить компресс.
Диомидов поворачивался подихруками молча, покорно, ноСамгин
заметил, чтопустынные глаза больного нехотят видеть лицо Макарова.
Акогда Макаров предложил ему выпить ложку брома, Диомидов отвернулся лицом кстене.
— Нестану. Уйдите.
Макаров уговаривал неохотно, глядя вокно, незамечая, чтожидкость
капает сложки наплечо Диомидова. Тогда Диомидов приподнял голову
испросил, искривив опухшее лицо:
— Зачтовы меня мучаете?
— Надо выпить,— равнодушно сказал Макаров. Вглазах больного
мелькнули синие искорки. Он проглотил микстуру иплюнул встену.
Макаров постоял надним сминуту, совершенно непохожий насебя,
приподняв плечи, сгорбясь, похрустывая пальцами рук, потом, вздохнув,
попросил Клима:
— Скажи Лидии, чтоночью буду дежурить я… Ушел. Диомидов лежал,
закрыв глаза, норот его открыт илицо снова безмолвно кричало. Можно
было подумать: он открыл рот нарочно, потому чтознает: отэтого лицо
становится мертвым ижутким. Наулице оглушительно трещали барабаны,
мерный топот сотен солдатских ног сотрясал землю. Истерически лаяла испуганная собака. Вкомнате было неуютно, неприбрано идушно отзапаха
спирта. Напостели Лидии лежит полуидиот. «Может быть, он издоровый
лежал тут…» Клим вздрогнул, представив тело Лидии вэтих холодных,
странно белых руках. Он встал иначал ходить покомнате, бесцеремонно
топая; он затопал ещесильнее, увидав, чтоДиомидов повернул кнему свой
синеватый нос иоткрыл глаза, говоря:
— Янехочу, чтоб он дежурил, пусть Лидия… Яего нелюблю…
Клим Самгин подошел кнему и, вытянув шею, грозя кулаком, тихонько
сказал:
— Молчи, ты… блаженная вошь!..
366

Клим впервый раз вжизни испытывал охмеляющее наслаждение злости.
Он любовался испуганным лицом Диомидова, его выпученными глазами
исудорогой руки, которая тащила из-подголовы подушку, втовремя
какголова притискивала подушку все сильнее.
— Молчи! Слышишь?— повторил он иушел.
Лидия сидела встоловой надиване, держа вруках газету, ноглядя через
нее впол.
— Чтоон?
— Бредит,— находчиво сказал Клим.— Боится кого-то, бредит овшах,
клопах…
Испугав хоть иплохонького, новсе-таки человека, Самгин почувствовал
себя сильным. Он сел рядом сЛидией исмело заговорил:
— Лида, голубушка, все это надо бросить, все это— выдумано, ненужно
ипогубит тебя.
— Ш-ш,— прошептала она, подняв руку, опасливо глядя надвери, аон,
понизив голос, глядя вее усталое лицо, продолжал:
— Уйди отбольных, театральных, испорченных людей кпростой жизни,
кпростой любви…
Говорил он долго инесовсем ясно понимая, чтоговорит. Поглазам Лидии
Клим видел, чтоона слушает его доверчиво ивнимательно. Она даже, какбы
невольно, кивала головой, нащеках ее вспыхивал игас румянец, иногда она
виновато опускала глаза, ивсе это усиливало его смелость.
— Да, да,— прошептала она.— Но— тише! Он казался мне таким…
необыкновенным. Новчера, вгрязи… Иянезнала, чтоон— трус. Он ведь
трус. Мне его жалко, но… это— нето. Вдруг— нето. Мне очень стыдно.
Я, конечно, виновата… язнаю!
Она нерешительно положила руку наплечо ему:
— Явсе ошибаюсь. Вот иты нетакой, какяпривыкла думать…
Клим попробовал обнять ее, ноона, уклонясь, встала и, отшвырнув газету
ногой, подошла кдвери вкомнату Варвары, прислушалась.
Содвора, воткрытое окно, навязчиво лез унылый свист дудок шарманки.
Влетел чей-тозавистливый инасмешливый крик:
— Эх, изаработаютже гробовщики сладкую денежку!
— Спит, должно быть,— тихо сказала Лидия, отходя отдвери.
Клим деловито заговорил отом, чтоДиомидова необходимо отправить
вбольницу.
— Атебе, Лида, броситьбы школу. Ведь все равно ты неучишься. Лучше
иди накурсы. Нам необходимы неактеры, аобразованные люди. Ты видишь,
вкакой дикой стране мы живем.
Ион указал рукою наокно, закоторым шарманка лениво дудела новую
песнь.
367

Лидия задумчиво молчала. Прощаясь сней, Самгин сказал:
— Ты все-таки помни, чтоятебя люблю. Это неналагает натебя никаких
обязательств, ноэто глубоко исерьезно.
Клим Самгин шагал поулице бодро инеуступая дорогу встречным
людям. Иногда его фуражку трогали куски трехцветной флагной материи.
Всюду празднично шумели люди, счастливо привыкшие быстро забывать
несчастия ближних своих. Самгин посматривал наихоживленные, ликую
щие лица, праздничные костюмы иутверждался всвоем презрении кним.
«Вживотном страхе Диомидова пред людями есть что-топравильное…»
Впереулке, пустынном иузком, Клим подумал, чтосЛидией ивзглядами
Прейса можнобы жить очень спокойно ипросто.
Ночерез некоторое время Прейс рассказал Климу остачке ткачей
вПетербурге, рассказал стакой гордостью, какбудто он сам организовал
эту стачку, истаким восторгом, какбы говорил освоем личном счастье.
— Вы слышали что-нибудь о«Союзе борьбы»? Так эю его работа. Начинается новая эра, Самгин, вы увидите!
И, ласково заглядывая бархатными глазами влицо, он спрашивал:
— Авы все ещеизучаете длину путей кцели, да? Так поверьте, путь, которым идет рабочий класс,— всего короче. Труднее, но— короче. Насколько
японимаю вас, вы— неидеалист иваш путь— этот, трудный, нопрямой!
Самгину показалось, чтоПрейс, всегда говоривший по-русски правильно ичисто, наэтот раз говорит сакцентом, аврадости его слышна вражда
человека другой расы, обиженного человека, который мстительно хочет
дляРоссии неприятностей инесчастий.
Всегда было так, чтовслед заПрейсом попадался наглаза Маракуев. Эти
двое шли сквозь жизнь какбы кругами, и, описывая восьмерки, каждый
вращался всвоем круге фраз, новкакой-тоодной точке круга они сходились. Тут было нечто подозрительное ивнушавшее догадку, чтословесные
столкновения Маракуева иПрейса имеют характер показательный, это—
игра дляпоучения исоблазна других. АПоярков стал молчаливее, спорил
меньше, реже играл нагитаре ивесь как-товысох, вытянулся. Вероятно,
это потому, чтоМаракуев заметно сближался сВарварой.
Напохоронах отчима он вел ее между могил подруку и, наклоняя голову кплечу ее, шептал ей что-то, аона, оглядываясь, взмахивала головой,
какголодная лошадь, иналице ее застыла мрачная, угрожающая гримаса.
Дома уВарвары, зачайным столом, Маракуев садился рядом сней, ел
мармелад, любимый ею, похлопывал ладонью порастрепанной книжке
Кравчинского-Степняка «Подпольная Россия» имолодцевато говорил:
— Нам нужны сотни героев, чтоб поднять народ вбой засвободу.
Самгин завидовал уменью Маракуева говорить сжаром, хотя ему
казалось, чтоэтот человек рассказывает прозой всегда одни итеже
-
368

плохие стихи. Варвара слушает его молча, крепко сжав губы, зеленоватые
глаза ее смотрят вмедь самовара так, какбудто всамоваре сидит некто
илюбуется ею.
Было очень неприятно наблюдать внимание Лидии кречам Маракуева.
Поставив локти настол, сжимая виски ладонями, она смотрела вкруглое
лицо студента читающим взглядом, точно вкнигу. Клим опасался, чтокнига
интересует ее более, чемследовалобы. Иногда Лидия, слушая рассказы оСофии Перовской, Вере Фигнер, даже раскрывала немножко рот; обнажалась
полоска мелких зубов, придавая лицу ее выражение, которое Климу иногда
казалось хищным, иногда— неумным.
«Воспитание героинь»,— думал он ивремя отвремени находил нужным
вставлять впламенную речь Маракуева охлаждающие фразы.
— Маккавеи погибают непобеждая, амы должны победить…
Ноэто ничуть неохлаждало Маракуева, напротив, он вспыхивал ещеболее ярко.
— Да, победить!— кричал он.— Но— вкакой борьбе? Вборьбе запятачок? Зато, чтобы люди жили сытее, да?
Карающим жестом он указывал девицам наКлима ивзрывался, какфейерверк.
— Он— изтех, которые думают, чтомиром правит только голод,
чтонаднами властвует лишь закон борьбы закусок хлеба инет места любви.
Материалистам непонятна красота бескорыстного подвига, им смешно святое
безумство Дон-Кихота, смешна Прометеева дерзость, украшающая мир.
Лирический тенор Маракуева раздражающе подвывал, произнося имена
Фра-Дольчино, Яна Гуса, Мазаниелло.
— Герострата незабудьте,— сердито сказал Самгин.
Какнередко бывало сним, он сказал это неожиданно длясебя иудивился,
перестал слушать возмущенные крики противника.
«Ачто, если всем этим прославленным безумцам нечужд геростратизм?
задумался он.— Может быть, многие разрушают храмы только длятого, чтоб
наразвалинах ихутвердить свое имя? Конечно, есть иразрушающие храмы
длятого, чтоб— какХристос— втри дня создать его. Но— несоздают».
Маракуев кричал:
— Выбы послушали, какичтоговорит рабочий, которого— помните?— мы встретили…
— Помню,— сказал Клим,— это, когда вы… Покраснев доушей, Маракуев подскочил настуле:
— Да, именно! Когда яплакал, да! Вы, может быть, думаете, чтоястыжусь этих слез? Вы плохо думаете.
— Чтож делать?— возразил Клим, пожимая плечами.— Яведь инепытаюсь щеголять моими мыслями…
369

Перекинувшись ещедесятком камешков, замолчали, принужденные
кэтому миролюбивыми замечаниями девиц. Затем Маракуев иВарвара
ушли куда-то, аКлим спросил Лидию:
— Чтоже, она хочет играть роль Перовской?
— Незлись,— сказала Лидия, задумчиво глядя вокно.— Маракуев
прав: чтоб жить— нужны герои. Это понимает даже Константин, недавно
он сказал: «Ничто некристаллизуется иначе, какнаоснове кристалла».
Значит, даже соль нуждается вгерое.
— Он все ещелюбит тебя,— сказал Клим, подходя кней.
— Непонимаю— почему? Он такой… недляэтого… Нет, нетрогай
меня,— сказала она, когда Клим попытался обнять ее.— Нетрогай. Мне
так жалко Константина, чтоиногда яненавижу его зато, чтоон возбуждает
только жалость.
Лидия отошла кзеркалу и, рассматривая лицо свое непонятным Климу
взглядом, продолжала тихо:
— Любовь тоже требует героизма. Ая— немогу быть героиней. Варвара
может. Длянее любовь— тоже театр. Кто-то, какой-тоневидимый зритель
спокойно любуется тем, какмучительно любят люди, какони хотят любить.
Маракуев говорит, чтозритель— это природа. Я— непонимаю… Маракуев
тоже, кажется, ничего непонимает, кроме того, чтолюбить— надо.
Клим уже нечувствовал желания коснуться ее тела, это очень беспокоило его.
Было ещенепоздно, только чтозашло солнце инепогасли красноватые
отсветы наглавах церквей. Ссевера надвигалась туча, был слышен гром,
какбудто пожелезным крышам домов мягкими лапами лениво ходил медведь.
— Знаешь,— слышал Клим,— яуже давно неверю вбога, нокаждый
раз, когда чувствую что-нибудь оскорбительное, вижу злое,— вспоминаю
онем. Странно? Право, незнаю: чтосомной будет?
Наэту тему Клим совершенно неумел говорить. Ноон заговорил,
кактолько мог убедительно:
— Время требует простой, мужественной работы, ради культурного
обогащения страны…
И— остановился, видя, чтодевушка, закинув руки заголову, смотрит
нанего сулыбкой втемных глазах,— сулыбкой, которая снова смутила его,
какдавно уже несмущала.
— Почему ты так смотришь?— пробормотал он. Лидия ответила очень
спокойно:
— Ядумаю, чтоты неверишь вто, чтоговоришь.
— Почемуже?
Неответив, она через минуту сказала:
— Будет дождь. Исильный.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
