Анализ политических текстов. Учебное пособие

дента о пробной приватизации земли в Московской области (1993 г.) занимала целую газетную полосу, в ней детально объяснялся смысл произошедшего. И ее читали! Во-первых, потому что автором статьи был первоклассный журналист, во-вторых, потому что нужно немало места для популярного рассказа о том, что значит приватизация, что такое проводимая политика. Читателю же статья была нужна, чтобы осмыслить, что происходит в стране вообще и в данном конкретном случае, чтобы соотнести этот подход с фигурой автора, с другими под­ходами. Уже через несколько лет в отношении приватизации появился набор устоявшихся подходов со своими ключевыми образами и фра­зеологией, которые сразу давали читателю общий контекст, оставляя автору его основную задачу — рассказать и высказать свое мнение о конкретном случае.

дение вражды к какой-то социальной группе. Но этим самым не отме­няется очень важная роль символов, образов — помощь в осмыслении события как идейного феномена. В становящемся идейном дискурсе осмысление конкретного события дополняется и задачей: дать пред­ставление, определить, что такое собственно «преступление», «право», «справедливость», в чем их сущность. И это — задача уже целиком идеологического плана. В социальном, политическом плане она абсо­лютно необходима. (Здесь мы вынуждены спорить с замечательным философом Карлом Поппером, который все разговоры о «сущностях» считал пустой тратой времени. С его точки зрения, нужно заниматься конкретными проблемами, оставляя вопрос о сущности, например «преступления», для досужих болтунов.) Дело в том, что в становя­щемся идейном пространстве, а тем более в становящемся обществе, разговоры и споры о «сущностях» абсолютно естественны и даже необ­ходимы. Никакое конкретное предложение о пути решения в России важнейших практических проблем, например роста насилия в семье, детской преступности, содержания заключенных, не могло быть реше­но, пока не подверглись обсуждению и коррекции старые, советские взгляды на то, что является собственно «преступлением», что считать за таковое, что такое «наказание», в чем его смысл. А смысл этих феноменов — в значительной степени идеологический. Только после обсуждения и обрисовки нового подхода к этим феноменам можно было говорить о конкретных формах наказания за конкретные пре­ступления. Никакая серьезная реформа той же системы наказаний, например ответственности детей за преступления, совершенные в воз­расте 5 лет, в США невозможна без оспаривания существующих в аме­риканском обществе идей относительно наказания и преступления.

по-разному, не так, как, кажется, думает власть, воспринималась как новинка, эти статьи — яркие, громкие, часто с ненормативной лекси­кой, противоречащие всем канонам и привычным мнениям советских газет — были интересны читателям. Пока им сложно было разобраться в происходящем, объясняющие статьи сохраняли привлекательность. Ситуация изменилась, когда читатель почувствовал, что может раз­бираться в происходящем сам.

Речь идет именно о том, что читателю предлагается не «новень­кое», а «мнения», не «что», а «как» все происходит. И это не мнение известного, авторитетного специалиста, а «равноправные мнения». А читатель уже и сам знает «как», и у него есть свое «равноправное мнение». Вот он и высказывает это свое «равноправное мнение» при­мерно с тем же напором, с которым журналисты высказывают свое. И требует публикации, так как полагает, и часто справедливо, что его интерпретация отнюдь не менее равноправна, чем интерпретация, «мнение» журналиста. Журналисты на подобное неуважительное отношение обижаются и пишут статьи с подзаголовками: «Наш чело­век на миру».