Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он говорил, не глядя им в глаза. Опять чувствовал свое бессилие.
Все слова, как об стену горох. В этих покорных, испуганных лицах,
смиренно опущенных глазах – все та же мысль: «Грешный честен,
грешный плут, яко все грехом живут».
– Отныне чтоб никто не надеялся ни на какие свои заслуги! –
заключил Петр, и голос его задрожал гневом. – Сим объявляю: вор,
в каком бы звании ни был, хотя б и сенатор, судим быть имеет военным судом…
– Нельзя тому статься! – заговорил князь Яков Долгорукий,
грузный старик, с длинными белыми усами на одутловатом, сизобагровом лице, с детски-ясными глазами, которые смотрели прямо
в глаза царю. – Нельзя тому статься, государь, чтоб солдаты судили
сенаторов. Не токмо чести нашей, но и всему государству Российскому сим афронт учинишь неслыханный!
– Прав князь Яков! – вступился Борис Шереметев, рыцарь
Мальтийского ордена. – Ныне вся Европа российских людей за добрых кавалеров почитает. Для чего же ты бесчестишь нас, государь,
кавалерского звания лишаешь? Не все же воры…
– Кто не вор, изменник! – крикнул Петр, с лицом, искаженным
яростью. – Аль думаешь, не знаю вас? Знаю, брат, вижу насквозь!
Умри я сейчас – ты первый станешь за сына моего, злодея! Все вы
с ним заодно!..
Но опять неимоверным усилием воли победил свой гнев. Отыскал глазами в толпе князя Меншикова и проговорил глухим, сдавленным, но уже спокойным голосом:
– Александр, ступай за мною!
Они вместе вышли в токарную. Князь, маленький, сухонький,
с виду хрупкий, на самом деле, крепкий как железо, подвижный как
ртуть, с худощавым, приятным лицом, с необыкновенно живыми,
быстрыми и умными глазами, напоминавшими того уличного мальчишку-разносчика, который некогда кричал: «Пироги подовы!» –
юркнул в дверь за царем, весь съежившись, как собачонка, которую
сейчас будут бить.
Низенький, толстый Шафиров отдувался и вытирал пот с лица.
Длинный, как шест, тощий Головкин весь трясся, крестился и шептал молитву. Ягужинский упал в кресло и стонал; у него подвело живот от страху.
311
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Но, по мере того, как из-за дверей слышался гневный голос царя
и однообразно-жалобный голос Меншикова – слов нельзя было разобрать, – все успокаивались. Иные даже злорадствовали: светлейшемуде не впервой: кости у него крепкие – с малых лет к царской дубинке
привык. Ништо ему! Изловчится, вывер нется!
Вдруг за дверью послышался шум, крики, вопли. Обе половинки
двери распахнулись, и вылетел Меншиков. Шитый золотом кафтан
его был разодран; голубая андреевская лента в клочьях, ордена
и звезды на груди болтались, полуоторванные; парик из царских волос – некогда Петр в знак дружбы дарил ему свои волосы, каждый
раз, когда стригся – сбит на сторону; лицо окровавлено. За ним
гнался царь с обнаженным кортиком и с неистовым криком:
– Я тебя, сукин сын!..
– Петинька! Петинька! – раздался голос царицы, которая, как
всегда, в самую нужную минуту точно из-под земли выросла.
Она удержала его на пороге, заперла дверь токарной, и остав-
шись наедине с ним, прижалась к нему всем телом и уцепилась, повисла у него на шее.
– Пусти, пусти! Убью… – кричал он в бешенстве.
Но она обнимала его все крепче и крепче, повторяя:
– Петинька! Петинька! Господь с тобою, друг мой сердешнень-
кий! Брось ножик, ножик-то брось, беды наделаешь…
Наконец, кортик выпал из рук его. Сам он повалился в кресло.
Страшная судорога сводила ему члены.
Точно так же, как тогда, во время последнего свидания отца
с сыном, Катенька присела на ручку кресел, обняла ему голову, прижала к своей груди, и начала тихонько гладить волосы, лаская, баюкая, как мать – больного ребенка. И мало-помалу, под этою тихою
ласкою, он успокаивался. Судорога слабела. Иногда еще вздрагивал
всем телом, но все реже и реже. Не кричал, а только стонал, точно
всхлипывал, плакал без слез:
– Трудно, ох, трудно, Катенька! Мочи нет!.. Не с кем подумать ни
о чем. Никакого помощника. Все один да один!.. Возможно ли одному
человеку? Не только человеку, нижé ангелу!.. Бремя несносное!..
Стоны становились все тише и тише, наконец, совсем затихли –
он уснул.
312
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Она прислушалась к его дыханию. Оно было ровно. Всегда после
таких припадков он спал очень крепко, так что ничем не разбудишь, только бы от него не отходила Катенька.
Продолжая обнимать его голову одной рукой, другою, как будто
тоже лаская, она шарила, щупала на груди его под кафтаном быстрым воровским движением пальцев. Нащупав пачку писем в боковом кармане, вытащила, пересмотрела, увидела большое, запачканное, должно быть, подметное, в синей обертке, за печатью красного
воска, нераспечатанное, догадалась, что это то самое, которого она
ищет: второй донос на нее и Монса, более страшный, чем первый.
Монс предупреждал ее об этом синем письме; сам он узнал о нем из
разговора пьяных денщиков.
Катенька удивилась, что муж не распечатал письма. Или боялся
узнать истину?
Чуть-чуть побледнев, крепко стиснув зубы, но не теряя присутствия духа, заглянула в лицо его. Он спал сладко – как маленькие
дети, наплакавшись. Она тихонько положила голову его на спинку
кресла, расстегнула на груди своей несколько пуговиц, скомкала
письмо, сунула в углубление груди, наклонилась, подняла кортик, надпорола карман, где лежали письма, и снизу полу кафтана по самому
шву так, что можно было принять эти надрезы за случайные дыры,
и положила остальную пачку на прежнее место в карман. Если бы он
заметил пропажу синего письма, то подумал бы, что оно завалилось
за подкладку и оттуда сквозь нижнюю прореху выпало и потерялось.
Дыры случались нередко в заношенном платье царя.
Мигом кончила все это Катенька. Потом опять взяла голову Петиньки, положила ее к себе на грудь и начала тихонько гладить, лаская, баюкая, глядя на спящего исполина, как мать на больного ребенка, или укротительница львов на страшного зверя.
Через час проснулся он бодрым и свежим, как ни в чем не бывало.
Недавно умер царский карлик. В тот день назначены были похороны – одно из тех шутовских маскарадных шествий, которые
так любил Петр. Катенька убеждала его отложить на завтра похороны, и сегодня больше никуда не ездить, отдохнуть.
Но Петр не послушался, велел бить в барабаны, выкинуть флаги
для сбора, поспешно, как будто для самого важного дела, собрался,
нарядился в полутраурное, полумаскарадное платье и поехал.
313
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
VII
«О монстрах или уродах.
Понеже известно есть, что как в человеческой породе,
так в зверской и птичьей, случается, что родятся монстры, то есть, уроды, которые всегда во всех государствах
сбираются для диковинки, чего для, пред несколькими летами уже указ сказан, чтобы оных приносили; но таят невежды, чая, что такие уроды родятся от действа диавольского, через ведовство и порчу, чему быть невозможно, ибо
един Творец всея твари Бог, а не диавол, которому ни над
каким созданием власти нет, – но от повреждения внутреннего, также от страха и мнения матерного во время
бремени, как тому многие есть примеры, – чего испужается мать, такие знаки на дитяти бывают; того ради, паки
сей указ подновляется, дабы, конечно, такие, как человечьи,
так скотские, звериные и птичьи уроды, приносили в каждом городе к комендантам своим, и им за то будет давана
плата, а именно: за человеческую – по десяти рублев, за
скотскую и звериную – по пяти, а за птичью – по три рубли, за мертвых. А за живые, за человеческую – по сту рублев, за скотскую и звериную – по пятнадцати рублев, за
птичью – по семи рублев. А ежели гораздо чудное, то дадут и более. А кто против сего указу будет таить, на таких возвещать; а кто обличен будет, на том штрафу
брать в десятую против платежа за оные, и те деньги отдавать изветчикам. Вышереченные уроды, как человечьи,
так и животных, когда умрут, класть в спирты, буде же
того нет, то в двойное, а по нужде в простое вино и закрыть крепко, дабы не испортилось, за которое вино заплачено будет из аптеки особливо».
Петр любил своего карлика – «нарочитую монстру» и устроил
ему великолепные похороны.
Впереди шло попарно тридцать певчих – все маленькие мальчи-
ки. За ними – в полном облачении, с кадилом в руках, крошечный
поп, которого из всех петербургских священников выбрали за малый
314
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
рост. Шесть маленьких вороных лошадок, в черных до земли попонах, везли маленький, точно детский, гробик на маленьких, точно
игрушечных, дрогах. Потом выступали торжественно, взявшись за
руки, под предводительством крошечного маршала с большим жезлом, двенадцать пар карликов в длинных траурных мантиях, обшитых белым флером, и столько же карлиц – все по росту, меньшие
впереди, большие позади, наподобие органных дудок – горбатые,
толстобрюхие, косолапые, криворожие, кривоногие, как собаки
барсучьей породы, и множество других, не столько смешных, сколько страшных уродов. По обеим сторонам шествия, рядом с карликами, шли великаны-гренадеры и царские гайдуки, с горящими
факелами и погребальными свечами в руках. Одного из этих великанов, наряженного в детскую распашонку, вели на помочах два самых крошечных карлика с длинными седыми бородами; другого,
спеленатого, как грудной младенец, везли в тележке шесть ручных
медведей.
Шествие заключал царь со всеми своими генералами и сенаторами. В наряде голландского корабельного барабанщика, шел он все
время пешком и, с таким видом как будто делал самое нужное дело,
бил в барабан.
Невской першпективой, от деревянного моста на речке Фонтанной к Ямской Слободе, где было кладбище, двигалось шествие
и за ним толпа. Люди выглядывали из окон, выбегали из домов, и в
суеверном страхе не знали православные – креститься или отплевываться. А немцы говорили: «такого-де шествия едва ли где придется увидеть, кроме России!»
Был пятый час вечера. Быстро темнело. Шел мокрый снег хлопьями. По обеим сторонам першпективы два ряда голых липок
и крыши низеньких домиков белели от снега. Густел туман. И в мутно-желтом тумане, и в мутно-красном свете факелов это шествие
казалось бредом, наваждением дьявольским.
Но толпа, хотя и в страхе, бежала, не отставая, шлепая по грязи
и рассказывая шепотом страшные, тоже подобные бреду, слухи
о нечистой силе, которая будто бы завелась в Петербурге.
Намедни ночью караульный у Троицы слышал в трапезе церковной стук, подобием бегания; и в колокольне кто-то бегал по деревянной лестнице, так что ступени тряслись; а утром псаломщик,
315
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
когда пошел благовестить, увидел, что стремянка-лестница оторвана, и веревка, спущенная для благовесту, обернута вчетверо.
– Никто другой, как черт, – догадывались одни.
– Не черт, а кикимора, – возражали другие.
Старушка селедочница с Охты собственными глазами видела
кикимору, как она пряжу прядет:
– Вся голая, тонешенька, чернешенька, а головенка махонькая,
с наперсточек, а туловища не опознать с соломинкой.
– Не домовой ли? – спросил кто-то.
– Домовых в церкви не водится, – отвечали ему.
– А может, какой заблудящий? На них-де бывает чума, что на
коров и собак – оттого и проказят.
– То к весне: по веснам домовые линяют, старая шкура сполза-
ет – тогда и бесятся.
– Домовой ли, черт ли, кикимора, – а только знатно, сила нечи-
стая! – решили все.
В мутно-желтом тумане, в мутно-красном свете факелов, от ко-
торого бегали чудовищные тени гигантов и карликов, само это шествие казалось нечистою силою, петербургскою нежитью.
Сообщались еще более страшные вести.
На Финляндской стороне какой-то поп «для соделания некоего
неистовства» нарядился в козью шкуру с рогами, которая тотчас
к нему приросла, и в сем виде повезут его ночью на казнь. Драгунский сын Зварыкин продал душу дьяволу, объявившемуся у Литейного двора, в образе немца, и договор подписал кровью. В Аптекарском
саду, на кладбище разрыли воры могилу, разбили заступами гроб,
принялись тащить покойника за ноги, но не вытащили, испугались
и убежали; утром увидел кто-то ноги, торчавшие из могилы, – и прошел слух о воскресении мертвых. В Татарской слободе, за крепостным Кронверком, родился младенец с коровьим рогом вместо носа;
а на Мытном дворе – поросенок с человечьим лицом. «Не знаменуется благое в городах, где такое рождается!» Где-то явился пастух о пяти
ногах. На Ладоге выпал кровавый дождь; земля тряслась и ревела, как
вол; на небе было три солнца.
– Быть худу, быть худу, – повторяли все.
– Питербурху пустеть будет!
316
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Не одному Питербурху – всему миру конец! Светопреставление! Антихрист!
Наслушавшись этих рассказов, маленький мальчик, которого
мать тащила за руку в толпе, вдруг заплакал, закричал от страха.
Женщина в отрепьях, с полоумным лицом, должно быть, юродивая,
нечеловеческим голосом закликала. Ее поскорее увели в соседний
двор. Царь не любил шутить с кликушами: выгонял из них бесов
кнутом. «Хвост кнута длиннее хвоста бесовского!» – говорил он,
когда ему докладывали о «суеверных шалостях».
Среди вельмож и сенаторов было тоже много испуганных лиц.
Перед самым выступлением шествия Шафиров поднес государю
только что полученные с курьером письма из Неаполя от Толстого
и царевича. Государь спрятал их в карман, не распечатав, – должно
быть, не хотел читать при свидетелях. Шафиров, однако, из полученной им коротенькой записки Толстого уже знал страшную весть.
Она тотчас облетела всех:
– Царевич едет сюда!
– Иуда, Петр Толстой, выманил – ему-де не первого кушать.
– Батюшка, слышь, посулил его на Афросинье женить.
– Женить? Как бы не так. Держи карман. Жолв ему, а не женитьба!
– А ну, как даст Бог свадьбу?
– Венчали ту свадьбу на Козьем болоте, а дружка да свашка –
топорик да плашка!
– Дурак, дурак! Погубит он себя напрасно.
– Быть бычку на обрывочке!
– Не сносить ему головы своей!
– Под обух идет!
– А может и помилуют? Не чужой ведь, – родной: и змея своих
черев не ест. Поучат и помилуют!
– Учить поздно, распашонка на нем не сойдется.
– Не учили, покуда поперек лавки укладывался, а во всю вытянулся, не научишь!
– Поди ко мне в ступу, я тя пестом приглажу – вот вся и наука!
– Уняньчат дитятку, что не пикнет, – упестуют!
– Да и нам, чай, всем такая будет баня, что небо с овчинку
покажется.
– Беда, братцы, беда – тут и о двух головах пропадешь!
317
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
И в толпе вельмож все повторяли, так же, как в толпе народа:
– Быть худу! быть худу!
А царь все шагал да шагал по грязи и бил в барабан, заглушая
унылое пение: Со святыми упокой. Вечная память!
Туман густел. Все расплывалось в нем, таяло, делалось призрач-
ным – и вот-вот, казалось, весь город, со всеми своими людьми и домами, и улицами, подымется, вместе с туманом, и разлетится, как сон.
VIII
Вернувшись с похорон в Летний дворец, Петр сел в маленькую
верейку, переехал через темную ночную Неву, один, без гребцов,
сам работая веслами, и причалил у небольшой деревянной пристани на противоположном берегу.
Здесь, почти у самой реки, недалеко от Троицкого собора, стоял
маленький низенький домик, один из первых домов, построенных
голландскими плотниками, при самом основании Петербурга –
первый дворец Петра, похожий на бедные хижины саардамских
корабельщиков. Он был срублен из соснового леса, который рос тут
же, на диком болоте Кейвусари, Березового острова; выкрашен масляною краскою под кирпич и крыт дощечками под черепицу.
Комнаты низенькие, тесные – всего три: направо от сеней контор-
ка, налево столовая и за нею спальня – самая крошечная из трех, четыре аршина в длину, три в ширину – едва повернуться. Убранство, хотя
очень простое, но уютное и опрятное, на голландский образец. Потолок и стены обиты выбеленным холстом; окна широкие, низкие, с переплетом из свинцовых желобков и мелкими стеклами, с дубовыми
ставнями на железных болтах. Двери не по росту Петра – он должен
был наклоняться, чтобы не удариться головой о притолку.
После постройки Летнего и Зимнего дворца, стоял этот домик
пустой. Только изредка царь ночевал в нем, когда ему хотелось
остаться совсем одному, даже без Катеньки.
Войдя в сени, растолкал храпевшего на войлоке денщика, велел
дать огня, прошел в конторку, запер дверь на ключ, поставил свечу
на стол, сел в кресло, вынул из кармана письма Толстого, Румянцева
и царевича, но перед тем, чтоб их распечатать, остановился, как будто в нерешимости, прислушиваясь к мерному гулкому бою часов на
318
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
колокольне у Троицы. Пробило девять. Последний звук замер, и наступала тишина, такая же, как в те дни, когда Петербурга еще не
было и кругом этого бедного домика были только бесконечные леса
да непроходимые топи.
Наконец, распечатал. Пока читал, лицо чуть-чуть побледнело, руки
задрожали. Когда же прочел последние слова в письме царевича: «поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санктпитербурх» – дух
захватило от радости. Дальше не мог читать. Перекрестился.
Это ли еще не знаменье, не чудо Божие? Только что изнемогал,
отчаивался, думал, что Бог забыл его, отступил навсегда – и вот
опять рука Господня поддерживает.
Почувствовал себя вновь сильным и бодрым, как будто помолодевшим, готовым ко всякому труду и подвигу.
Потом опустил голову и, глядя на пламя свечи, глубоко задумался.
Когда сын вернется, что с ним делать? «Убить!» – в ярости думал
он прежде, когда не надеялся на возвращение. Но теперь, когда
знал, что вернется, – ярость потухла, и он спрашивал себя впервые,
спокойно, разумно: что делать?
Вдруг вспомнил слова свои в первом письме, отправленном
в Неаполь с Толстым и Румянцевым: «обещаюсь Богом и судом Его,
что никакого наказания не будет, но лучшую любовь покажу тебе,
ежели возвратишься». Теперь, когда сын поверил этой клятве, она
приобретала страшную силу.
Но как исполнить ее?
Простить сына не значит ли простить и всех остальных, таких
же, как он, изменников, злодеев царю и отечеству? Все людишки
негодные, взяточники, воры, тунеядцы, ханжи, лицемеры, длинные
бороды соединятся с ним и в такое бесстрашие придут, что никакой грозы на них не будет. Учинят всему государству падение конечное. И ежели сын над отцом надругается так, при жизни его, то
что же будет после смерти? Все разорит, расточит, не оставит камня
на камне, погубит Россию!
Нет, хотя б и клятву нарушить, а нельзя простить. Значит,
опять – розыск, опять – пытки, костры, топоры, плахи и кровь?
Вспомнилось ему, как однажды, во время стрелецких казней,
когда он ехал верхом на Красную площадь, где в тот же день должно было пасть более трехсот голов, – вышел к нему навстречу па-
319
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
триарх с чудотворной иконой Божией Матери просить о пощаде
стрельцов. Царь поклонился иконе, но патриарха отстранил рукою
гневно и сказал: «Зачем пришел сюда? Я Матерь Божию чту не
меньше твоего. Но долг велит мне добрых миловать, а злых казнить.
Ступай же прочь, старик! Я знаю, что делаю».
Патриарху сумел ответить, но как-то ответит Богу?
И представился ему, как в видении, бесконечный ряд голов, ле-
жащих у Лобного места, на длинном бревне, вместо плахи, затылками вверх, лицами вниз – русые, рыжие, черные, седые, лысые, кудрявые. Навеселе, только что с попойки, вместе с Данилычем и прочими
гостями, он ходит с топором в руках, засучив рукава, как палач, и рубит одну за другой эти головы. А когда устает, гости берут у него топор, по очереди, и тоже рубят. Все пьяны от крови. Платье обрызгано
кровью; на земле лужи крови; ноги скользят в крови. Вдруг одна из
этих голов, когда он уже занес над нею топор, тихонько приподымается, оборачивается и глядит ему прямо в глаза. Это он, Алеша!
«Алешенька, мальчик мой родненький!» – представилось ему
другое видение – как, вернувшись из чужих краев, пробрался он тайком ночью в спальню царевича, наклонился над его постелькой, взял
на руки сонного, и обнимал, и целовал, чувствуя сквозь рубашку теплоту его голого тельца.
«Убить сына» – только теперь понял он, что это значит. Почув-
ствовал, что это самое страшное, самое важное во всей его жизни –
важнее, чем Софья, стрельцы, Европа, наука, армия, флот, Петербург, Полтава; что тут решается вечное: на одну чашу весов
положится все, что он сделал великого, доброго, на другую – кровь
сына – и как знать, что перевесит? Не померкнет ли вся его слава
от этого кровавого пятна? Что скажет Европа, что скажет потомство о клятвопреступнике, сыноубийце? Труден разбор его невинности тому, кто не знает всего. А кто знает все?
И перед Богом может ли человек, хотя б и за благо отечества,
взять на душу такой грех, как пролитие крови от крови своей?
Но что же, что делать? Простить сына – погубить Россию; каз-
нить его – погубить себя. Он чувствовал, что этого никогда не решит.
Да и нельзя решить одному, нo кто поможет? Церковь? Что на
земле свяжете, то связано будет на небе, и что разрешите на земле,
то разрешено будет на небе. Так было прежде. А теперь – где цер-
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]