Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
тихую песню, подобную тем, что певали в хороводах среди купальных огней, в Иванову ночь, на древних игрищах:
Солнышко, солнышко красное!
Ой, дид Ладо, ой, дид Ладо!
Цветки, цветики, милые!
Ой, дид Ладо, ой, дид Ладо!
Земля, земля, мати сырая!
И древнее, дикое было в этой песне, похожей на грустную жалобу иволги в мертвом затишье полдня перед грозой. «Точно русалка!» – подумал он, не смея шевельнуться, притаив дыхание. Под ногой его хрустнул сучок. Девушка обернулась, вскрикнула, спрыгнула
с камня и убежала в лес. Только от венка, упавшего в озеро, медленные круги расходились по воде. И жутко ему стало, как будто в самом деле увидел он чудо лесное, наваждение бесовское. И вспомнив
лик земной в Лике Небесном, он узнал сестру Софью – и кощунственной показалась молитва сырой Земле Матери.
Никогда ни с кем не говорил он о том, что видел там, на Круглом озере, но часто думал об этом и, сколько ни боролся с искушением, не мог победить его. Порой, в самых чистых молитвах, узнавал земной лик в Лике Небесном.
Софья, по-прежнему глядя на пламя костра неотступно-жадным взором, пела стих о св. Кирике, младенце-мученике, которого
неверный царь Максимиан бросил в печь раскаленную:
Кирик-свет в печи стоит,
Стихи поет херувимские.
В печи растет трава-мурава,
Цветут цветочки лазоревы.
Во цветах младенец играет.
На нем риза солнцем сияет.
Тихон тоже глядел на огонь, и ему казалось, что в прозрачно-синем сердце огня видит он райские цветы, о которых говорилось
в песне. Синева их, подобная чистому небу, сулила блаженство не-
361
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
здешнее; но надо было пройти через красное пламя – красную
смерть, чтобы достигнуть этого неба.
Вдруг Софья обернулась к нему, положила руку на руку его, при-
близила лицо к лицу его, так что он почувствовал ее дыхание, жаркое,
страстное, как поцелуй, и зашептала вкрадчивым шепотом:
– Вместе, вместе сгорим, братец мой, светик мой, родненький!
Одной страшно, сладко с тобой! Вместе пойдем ко Христу на вечерю брачную!..
И она повторяла, как бесконечную ласку:
– Сгорим! Сгорим!..
В бледном лице ее, в черных глазах, отражавших блеск пламени,
опять промелькнуло то древнее, дикое, что и там, на Круглом
озере – в песне купальных огней.
– Сгорим, сгорим, Софьюшка! – прошептал он с ужасом, кото-
рый тянул его к ней, как мотыльков тянет к огню.
Внизу на тропинке, которая шла по обрыву, послышались шаги.
– Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас, грешных! – произ-
нес чей-то голос.
– Аминь! – ответили Тихон и Софья.
То были странники. Они заблудились в лесу, едва не увязли в бо-
лоте; наконец увидели пламя костра и кое-как выбрались.
Все уселись крýгом, у огня.
– До скита, родимые, далече ли?
– Тут под горою сейчас, – молвил Тихон и, вглядевшись в лицо
говорившей, узнал Виталию, ту самую, которая «птичье житие имела», всюду «привитала», странствовала, и которую видел он два года
назад на плотах царевича Алексея в Петербурге, на Неве, в ночь
праздника Венус. Она также узнала Тихона и обрадовалась. С нею
была ее неразлучная спутница Киликея-кликуша, беглый рекрут
Петька Жизла с высохшею рукою, клейменой казенным клеймом,
печатью Антихриста, и старый лодочник Иванушка-дурачок, который каждую ночь, встречая Христа, пел песню гробополагателей.
– Откуда, православные? – спросила Софья.
– Мы люди странные, – ответила Виталия, – странствуем по
миру, скитаемся, гонимы от веры еретической, настоящего града не
имеем, грядущего взыскуем. А ныне с Керженца идем. Там гонение
362
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
лютое. Питирим, волк хищный, церковный кровоядец, семьдесят
семь скитов разорил и спасительное житие в киновиях все испроверг.
Начались рассказы о гонениях.
Одного святого старца в трех застенках били, клещами ломали
ребра, пуп тянули; потом в «зимнее время, в жестокий мороз, обнажили и студеную воду со льдом на голову лили, пока от бороды до
земли соски не смерзли, аки поросшие; наконец, огнем сожгли,
и так скончался».
Иных томили в хомутах железных; «хомуты те стягивают голову, руки и ноги в одно место, от коего злейшего мучительства кости
хребта по суставам сокрушают, и кровь изо рта, из ноздрей, из глаз,
из ушей брызжет».
Иных насильно причащали, вкладывая в рот кляп. Одного отрока приволокли солдаты в церковь, положили на лавку, поп да диакон пришли с чашею, а дьячки растянули его, раскрыли рот и насильно влили причастие. Он выплюнул. Тогда диакон ударил его
кулаком по скулам так, что отскочила нижняя челюсть. От этой
раны страдалец умер.
Одна женщина, чтобы уйти от гонителей, пробила во льду прорубь и сначала семерых малолетных детей своих опустила под лед,
а потом сама утопилась.
Некий муж благочестивый перекрестил жену беременную
с тремя детьми и в ту же ночь сонных зарезал. А поутру пришел
в приказ и объявил: «Я мучитель был своим, а вы будете мне; и так,
они – от меня, а я от вас пострадаю; и будем вкупе за старую веру
в царстве небесном мученики».
Многие, убегая от Антихриста, сами сжигаются.
– И добро делают. Блажен извол сей о Господе! Понеже впадшим в руки Антихриста и Бог не помогает, нельзя стерпеть мучения, никто не устаевает. Лучше в огонь здешний, нежели в вечный! – заключила Виталия.
– В огонь да в воду только и уходу! – подтвердила Софья.
Звезды меркли. По краю неба меж туч тянулись бледные полосы. Тусклою сталью в тумане блестели извивы реки среди бесконечных лесов. Внизу, под обрывами, у самой Ветлуги, выступала из мрака обитель, огороженная островерхим тыном из бревен, похожая
на древнее лесное городище. С реки – большие врата рубленые, над
363
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ними образ Деисуса. Внутри ограды – «стая» бревенчатых изб на
высоких подклетях, с крыльцами, сенями, переходами, тайниками,
светелками, летниками, вышками, смотрильнями с узкими оконцами, наподобие крепостных бойниц, с крутыми тесовыми двускатными кровлями; кроме братских келий – разные хозяйственные
службы – кузня, швальня, кожевня, чеботная, больница, громотная,
иконная, гостиная; часовня во имя Божьей Матери Толвуйской –
тоже простой бревенчатый сруб, но больше всех прочих, с деревянным крестом и тесовой чешуйчатой маковкой, рядом колокольнязвонница, черневшая на бледном небе.
Послышался тонкий, жалобно-певучий звон: то ударили к зау-
трене в била – служившие колоколами дубовые доски, подвешенные на веревках из крученых воловьих струн; ударяли в них большим гвоздем троетесным; по преданию. Ной таким благовестом
созывал животных в ковчег. В чутком безмолвии лесов был сладостно грустен и нежен этот деревянный звон.
Странники крестились, глядя на святую обитель – последнее
убежище гонимых.
– Святися, святися. Новый Иерусалиме, слава бо Господня на
тебе возсия! – запела Киликея с умиленною радостью на прозрачно-бледном, точно восковом, лице.
– Все скиты разорили, а этого не тронули! – заметила Вита-
лия. – Покрывает, видно, сама Царица Небесная дом свой покровом святым. В Откровении-де писано: дано Жене два крыла орлия,
да парит в пустыню…
– У царя рука долга, а сюда не хватит, – проговорил один из
странников.
– Последняя Русь здесь! – заключил другой.
Звон умолк, и все притихли. То был час великого безмолвия, ког-
да, по преданию – воды покоятся, и ангелы служат, и серафимы ударяют крыльями в священном ужасе перед престолом Всевышнего.
Иванушка-дурачок, сидя на корточках, обняв колени руками,
глядел недвижным взором на светлеющий восток и пел свою вечную песенку:
364
Древян гроб сосновен
Ради меня строен:
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Буду в нем лежати,
Трубна гласа ждати.
И опять, как тогда, на плотах в Петербурге, в ночь праздника
Венус – заговорили о последних временах, об Антихристе.
– Скоро, скоро, при дверях есть! – начала Виталия. – Ныне еще
кое-как перебиваемся; а тогда, при Антихристе, и пошевелить губами нельзя будет, разве сердцем держаться Бога…
– Тошно! тошно! – стонала Киликея-кликуша.
– Сказывал намедни Авилка, беглый казак с Дону, – продолжала Виталия, – было-де ему в степи видение: подошли к хате три
старца, все трое образом равны, а говорят по-русски, только на греческую речь походит. – Откуда, говорит, идете и куда? – Из Иерусалима, говорят, от Гроба Господня в Санкт-Питербурх смотреть
Антихриста. – А какой, говорит, там Антихрист? – Которого, говорят, называете царь Петр Алексеевич – тот и Антихрист. Он-де
Царьград возьмет и соберет жидов, и пойдет во Иерусалим, и там
станет царствовать. И жиды-де познают, что он – Антихрист подлинный. И на нем век сей кончается…
Все опять смолкли, как будто ждали чего-то. Вдруг из леса, еще
темного, раздался протяжный крик, похожий на плач ребенка –
должно быть, крик ночной птицы. Все вздрогнули.
– Ох, братики, братики! – залепетал Петька Жизла, заикаясь
и всхлипывая. – Страшно… Называем его Антихристом, а нет ли его
здесь, в лесу?.. Видите, какое смятение и между нами…
– Дураки вы, дураки, бараньи головы! – произнес вдруг чей-то
голос, похожий на сердитое, медвежье ворчанье.
Оглянулись и увидели странника, которого не замечали раньше.
За разговором, должно быть, вышел он прямо из лесу, сел поодаль,
в тени, и все время молчал. Это был высокий старик, сутулый, сгорбленный, обросший волосами рыжими с проседью. Лица почти не
видно было в утренних сумерках.
– Куда ему, царю Петру, в Антихристы, такому пьянице, блудяге, бабоблудишке! – продолжал старик. – Так, разве – шиш Антихристов. Последний-то черт не на тех санях поедет, да будет у него
догадок не с Петрово, ни!..
365
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Авва отче, – взмолилась Виталия, вся трясясь от страха и лю-
бопытства, – научи ты нас, глупых, просвети светом истины, поведай все по подробну: как быть имеет пришествие Сына Погибели?
Старик закряхтел, завозился и, наконец, с трудом поднялся на
ноги. Было что-то грузное, медвежье, косолапое во всем его огромном облике.
Мальчик подал ему руку и подвел к огню. Под заскорузлым ов-
чинным тулупом, видимо, никогда не снимавшимся, висели каменные вериги на железных цепях, одна плита спереди, другая сзади; на
голове – железный колпак; на пояснице – железный пояс, вроде обруча с петлею. Тихон вспомнил про житие древнего подвижника Муромского Капитона Великого: петля была ему пояс, а крюк – в потолке, и то постеля; процепя крюк в петлю, да так повиснув, спал.
Старик присел на корневище сосны и обернул лицо к заре. Она
осветила его бледным светом. Вместо глаз были черные впадины –
язвы с кровавыми бельмами. Острия гвоздей, которыми подбит был
железный колпак спереди, впивались в кости черепа, и оттого глаза
вытекли, и он ослеп. Все лицо страшное, а улыбка нежная, детская.
Он заговорил так, как будто слепыми глазами видел то, о чем
говорил.
– Ох, батюшки, батюшки бедненькие! Чего испугались? Самого-
то нет еще, не видим и не слышим. Предтечи были многие и ныне
есть, и по сих еще будут. Путь ему гладок творят. А как выгладят, да
вычистят все, тут сам он и явится. От нечистой девы родится, и войдет в него сатана. И во всем уподобится льстец Сыну Божию: чистоту соблюдет; будет постен и кроток, и милостив; больных исцелит, голодных накормит, бездомных приютит и успокоит
страждущих. И придут к нему званые и незваные, и поставят царем
над всеми народами. И соберет он всю силу свою, от восхода солнца
до запада; убелит море парусами, очернит поле щитами. И скажет:
обойму вселенную горстью моею, яко гнездо, и яко оставленные
яйца, восхищу! И чудеса сотворит и великие знаменья: переставит
горы, пойдет по водам стопами немокрыми, сведет огонь с неба
и бесов покажет, яко ангелов света, и воинства бесплотных, им же
нет числа; и с трубами и гласами, и воплем крепким, и неимоверными песнями, возблистает, яко солнце, тьмы начальник, и на небо
взлетит, и на землю сойдет, со славою многою. И сядет во храме
366
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Бога Всевышнего и скажет: Бог есмь аз. И поклонятся ему все, говоря: Ты Бог, и нет иного Бога, кроме тебя. И станет мерзость запустения на месте святом. И тогда восплачется земля, и возрыдает море;
небо не даст росы своей, тучи – дождя; море исполнится смрада
и гнуса; реки иссохнут, студенцы оскудеют. Люди будут умирать от
глада и жажды. И придут к Сыну Погибели, и скажут: дай нам есть
и пить. И посмеется над ними и поругается. И познают, яко Зверь
есть. И побегут от лица его, но нигде не укроются. И тьма на них
будет – плач на плач, горе на горе. И будут видом человеки, как
мертвые, и лепоты увянут женские, и у мужей не станет похоти.
Повергнут злато и сребро на торжищах – и никто не подымет.
И будут издыхать от скорби своей, и кусать языки свои, и хулить
Бога Живого. И тогда силы небесные поколеблются, и явится знамение Сына Человеческого на небе. Се грядет. Ей, гряди. Господи!
Аминь. Аминь. Аминь.
Он умолк и вперил слепые глаза на восток, как будто уже видел
то, чего еще никто не видел, там, на краю небес, в громадах темных
туч, залитых кровью и золотом. Огненные полосы ширились по небу,
как огненные крылья серафимов, павших ниц, во славе грядущего Господа. Над черною стеною леса появился раскаленный уголь, ослепительный. Лучи его, дробясь об острые верхушки черных елей, заиграли многоцветной радугой. И огонь костра померк в огне солнца.
И земля, и небо, и воды, и листья, и птицы – вся тварь – и сердца человеческие восклицали с великою радостью: ей, гряди, Господи!
Тихон испытывал знакомый ему с детства ужас и радость конца.
Софья, крестясь на солнце, призывала крещение огненное, вечное солнце – красную смерть.
А Иванушка-дурачок, по-прежнему сидя на корточках, обняв
колени руками, тихонько покачиваясь и глядя на Восток – начало
дня, пел вечному Западу – концу всех дней:
Гробы вы, гробы, колоды дубовые,
Всем есте, гробы, домовища вечные!
День к вечеру приближается,
Солнце идет к Западу,
Секира лежит при корени,
Приходят времена последние.
367
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
II
В скиту был братский сход для совещания о спорных письмах
Аввакумовых.
Многострадальный протопоп послал на Керженец другу своему,
старцу Сергию, письма о св. Троице с надписью: «прими, Сергий,
вечное сие Евангелие, не мною, но перстом Божиим писанное».
В письмах утверждалось: «Существо св. Троицы секомо на три
равных и раздельных естества. Отец, Сын и Дух Святый имеют
каждый особое сидение на трех престолах, как три Царя Небесные.
Христос сидит на четвертом престоле, особом, соцарствуя св. Троице. Сын Божий воплотился во утробу Девы, кроме существа, только
благодатью, а не Ипостасью».
Диакон Федор обличал Аввакума в ереси. Старец Онуфрий, уче-
ник Аввакума обличал в том же диакона Федора. Последователи
Федора, единосущники, обзывали онуфриян трисущниками, а те
в свою очередь поносили единосущников кривотолками. И учинилось великое рассечение, «и вместо горящей прежней любви, вселилася в братию ненависть и оболгание, и всякая злоба».
Дабы утолить раздор церковный, собран был сход в Долгие Мхи,
и призван для ответа ученик старца Онуфрия, по кончине его, единый глава и учитель онуфриева толка, о. Иерофей.
Сошлись у матери Голиндухи в келье, стоявшей на поляне среди
леса, вне скитской ограды. Онуфрияне отказались вести спор в самом скиту, опасаясь обычной рукопашной схватки, которая могла
для них кончиться плохо, так как единосущников было больше, чем
трисущников.
Тихон присутствовал на сходе. А старец Корнилий не пошел:
«Чего болтать попусту, – говорил он, – гореть надо; в огне и познаешь истину».
Келья, просторная изба, разделялась на две половины: малую боко-
вушку – жилую светлицу – и большую моленную. Кругом, вдоль бревенчатых стен, стояли на полках образа. Перед ними теплились лампады и свечи. На подсвечниках висели тетеревиные хвосты для гашения
свечей. По стенам лавки. На них толстые книги в кожаных и деревянных переплетах с медными застежками и рукописные тетрадки; самые древние писания великих пустынных отцов – на бересте.
368
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Было душно и темно, несмотря на полдень: ставни нa окнах
с паюсными окончинами из мутного рыбьего пузыря закрыты от
солнца. Лишь кое-где из щелей протянулись иглы света, от которых
огни лампад и свечей краснели тускло. Пахло воском, кожей, потом
и ладаном. Дверь на крыльцо была открыта, сквозь нее видна залитая солнцем поляна и темный лес.
Старцы в черных рясах и куколях-кафтырях теснились, окружая стоявшего посредине Моленной, перед налоем, о. Иерофея.
У него был вид степенный, лицо белое, как просвирка, сытое, глаза
голубые, немного раскосые и с разным выражением: в одном – христианское смирение, в другом – «философское кичение». Голос
имел он уветливый, «яко сладковещательная ластовица». Одет щеголем; ряса тонкого сукна, кафтырь бархатный, наперсный крест с лалами. От золотистых седин его веяло благоуханием розового масла.
Среди убогих старцев, лесных мужей-иноков – настоящий боярин,
или архиерей никонианский.
О. Иерофей был муж ученый; «книжную мудрость и разум, яко
губа воду, в себя почерпал». Но враги утверждали, что мудрость его
не от Бога; имел он, будто бы, два учения: одно явное, православное – для всех; другое тайное, еретическое – для избранных, большею частью знатных и богатых людей. Простых же и бедных прельщал милостыней.
С раннего утра до полудня прелися единосущники с трисущниками, но ни к чему не пришли. О. Иерофей все увиливал – «глаголал
семо и вамо». Как ни наседали на него старцы, не могли обличить.
Наконец, в жару спора, ученик о. Иерофея, брат Спиридон, востроглазый, черномазый, с кудерками, похожими на пейсы жидовские, вдруг выскочил вперед и крикнул во весь голос:
– Троица рядком сидит. Сын одесную, а Дух ошуюю Отца. На
разных престолах, не спрятався, сидят три Царя Небесные, а Христос на четвертом престоле особном!
– Четверишь Троицу! – закричали отцы в ужасе.
– А по-вашему кучею надобно, едино Лицо? Врешь, не едино,
а три, три, три! – махал о. Спиридон рукою, как будто рубил топором. – Веруй в Трисущную, Несекомую секи, небось, едино не трое,
а Естество Христа – четвертое!..
369
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
И он пустился толковать различие существа от естества:
Существо-де Сына внутрь, а Естество подле ног Отца сидит.
– Не существом, а естеством единым Бог вочеловечился. Аще
бы существом сошел на землю, всю бы вселенную попалило, и пречистой Богоматери чрево не возмогло бы понести всего Божества –
так бы и сожгло ей чрево-то!
– О, заблудший и страстный, вниди в совесть свою, познай Го-
спода, исторгни от себя корень ереси, престани, покайся, миленький! – увещевали старцы. – Кто тебе сказал, или когда видел: особно и не спрятався, сидят три Царя Небесные? Его же бо ангелы
и архангелы не могут зрети, а ты сказал: не спрятався, сидят! И как
не опалился язык сказавшаго такое?..
Но Спиридон продолжал вопить, надседаясь:
– Три, три, три! Умру за три! У меня-де и огнем из души не вы-
жжешь!..
Видя, что с ним ничего не поделаешь, приступили опять к само-
му о. Иерофею.
– Чего мотаться? Говори прямо: как веруешь, в Единосущную,
аль Трисущную?
О. Иерофей молчал и только брезгливо усмехнулся в бороду.
Видно было, что он презирает с высоты своей учености всех этих
простецов, как смердов.
Но отцы приставали к нему все яростнее – «яко козлы, на него
пырскали».
– Чего молчишь? Аль оглох? Затыкаешь уши свои, яко аспид
глухий!
– Зашибся и вознесся, яко гордый Фараон!
– Не захотел с отцами в совете быть, всех возгнушался, рассек
любовь отеческую!
– Мятежник и смутитель христианский!
– Чего лезете? – не выдержав, наконец, огрызнулся Иерофей, от-
ступая незаметно к дверям боковуши. – Не находите! Не вам за меня
отвечать. Спасусь ли, аль не спасусь, вам какое дело? Вы себе живите,
а мы себе. Нам с вами не сообщно. Пожалуйте, не находите!
О. Пров, седой, как лунь, но еще крепкий и кряжистый старик,
махал перед самым носом о. Иерофея вязовою дубиною.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]