Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
и парижские мушки и баночки с «поматом». Целые часы проводила
она в притираниях и подкрашиваниях, вовсе ненужных, потому что
цвет лица у нее был прекрасный.
Царевич за тем же столом писал письма, которые предназначались для того, чтобы их «в Петербурхе подметывать», а также подавать архиереям и сенаторам.
«Превосходительнейшие господа сенаторы.
Как вашей милости, так, чаю, и всему народу не без
сумления мое от Российских краев отлучение и пребывание безвестное, на что меня принудило ничто иное, только всегдашнее мне безвинное озлобление и непорядок, а паче
же, чтó было в начале прошлого года – едва было и в черную одежду не облекли меня силою, без всякой, как вам
всем известно, моей вины. Но всемилостивый Господь, молитвами всех оскорбляемых Утешительницы, пресвятой
Богородицы и всех святых, избавил меня от сего и дал мне
случай сохранить себя отлучением от любезного отечества, которого, если бы не сей случай, никогда бы не хотел
оставить. И ныне обретаюся благополучно и здорово под
хранением некоторого великого государя, до времени, когда
сохранивший меня Господь повелит явиться мне паки
в Россию, при котором случае прошу, не оставьте меня
забвенна. Буде же есть какие ведомости обо мне, дабы память обо мне в народе изгладить, что меня в живых нет,
или иное что зло, не извольте верить и народ утвердите,
чтобы не имели веры. Богу хранящу мя, жив есмь и пребываю всегда, как вашей милости, так и всему отечеству доброжелательный до гроба моего
Алексей».
Он взглянул сквозь открытую дверь галереи на море. Под све-
жим северным ветром оно было синее, мглистое, точно дымящееся,
бурное, с белыми барашками и белыми парусами, надутыми ветром, крутогрудыми, как лебеди. Царевичу казалось, что это то самое синее море, о котором поется в русских песнях и по которому
вещий Олег со своею дружиной ходил на Царьград.
251
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Он достал несколько сложенных вместе листков, исписанных
его рукою по-немецки крупным, словно детским, почерком. На полях была приписка: «Nehmen sie nicht Uebel, das ich so schlecht
geschrieben, weil ich kann nicht besser. He посетуйте, что я так плохо написал, потому что не могу лучше». Это было длинное письмо
к цесарю, целая обвинительная речь против отца. Он давно уже начал его, постоянно поправлял, перечеркивал, снова писал и никак не
мог кончить: то, что казалось верным в мыслях, оказывалось неверным в словах; между словом и мыслью была неодолимая преграда –
и самого главного нельзя было сказать никакими словами.
«Император должен спасти меня, – перечитывал он отдельные
места. – Я не виноват перед отцом; я был ему всегда послушен, любил и чтил его, по заповеди Божьей. Знаю, что я человек слабый. Но
так воспитал меня Меншиков: ничему не учил, всегда удалял от
отца, обходился, как с холопом или собакой. Меня нарочно спаивали. Я ослабел духом от смертельного пьянства и от гонений. Впрочем, отец в прежнее время был ко мне добр. Он поручил мне управление государством, и все шло хорошо – он был мною доволен. Но
с тех пор, как у жены моей пошли дети, а новая царица также родила сына, с кронпринцессой стали обращаться дурно, заставляли ее
служить, как девку, и она умерла от горя. Царица и Меншиков вооружили против меня отца. Оба они исполнены злости, не знают ни
Бога, ни совести. Сердце у царя доброе и справедливое, ежели оставить его самому себе; но он окружен злыми людьми, к тому же неимоверно вспыльчив и во гневе жесток, думает, что, как Бог, имеет
право на жизнь и смерть людей. Много пролил крови невинной
и даже часто собственными руками пытал и казнил осужденных.
Если император выдаст меня отцу, то все равно, что убьет. Если бы
отец и пощадил, то мачеха и Меншиков не успокоятся, пока не запоят или не отравят меня. Отреченье от престола вынудили у меня
силою; я не хочу в монастырь; у меня довольно ума, чтобы царствовать. Но свидетельствуюсь Богом, что никогда не думал я о возмущении народа, хотя это не трудно было сделать, потому что народ
меня любит, а отца ненавидит за его недостойную царицу, за злых
и развратных любимцев, за поругание церкви и старых добрых
обычаев, а также за то, что, не щадя ни денег, ни крови, он есть тиран и враг своего народа»…
252
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
«Враг своего народа?» – повторил царевич, подумал и вычеркнул
эти слова: они показались ему лживыми. Он ведь знал, что отец любит
народ, хотя любовь его иногда беспощаднее всякой вражды: кого люблю, того и бью. Уж лучше бы, кажется, меньше любил. И его, сына,
тоже любит. Если бы не любил, то не мучил бы так. И теперь, как всегда, перечитывая это письмо, он смутно чувствовал, что прав перед отцом, но не совсем прав; одна черта, один волосок отделял это «не совсем прав» от «совсем не прав», и он постоянно, хотя и невольно,
в своих обвинениях переступал за эту черту. Как будто у каждого из
них была своя правда, и эти две правды были навеки противоположны,
навеки непримиримы. И одна должна была уничтожить другую. Но,
кто бы ни победил, виноват будет победитель, побежденный – прав.
Все это не мог бы он сказать словами даже самому себе, не то
что другим. Да и кто понял бы, кто поверил бы? Кому, кроме Бога,
быть судьею между сыном и отцом?
Он отложил письмо с тягостным чувством, с тайным желанием
его уничтожить, и прислушался к песне Евфросиньи, которая, кончив
пороть, примеряла перед зеркалом новые французские мушки. Это
вечное тихое пение в тюремной скуке у нее было невольно, как пение птицы в клетке: она пела, как дышала, почти сама не сознавая
того, что поет. Но царевичу странным казалось противоречие между
вознею с французскими мушками и родною унылою песней:
Сырая земля,
Мать родимая,
Ты прикрой меня,
Соловей в бору,
Милый братец мой,
Ты запой по мне.
Кукушечка в лесу,
Во дубровушке,
Сестрица моя,
Покукуй по мне.
Белая березушка,
Молода жена,
Пошуми по мне.
253
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
По гулким переходам крепости послышались шаги, переклика-
нье часовых, звон отпираемых замков и засовов. Караульный офицер постучал в дверь и доложил о Вейнгарте, кригс-фельдконциписте,
секретаре вице-короля – по русскому произношению, вице-роя,
цесарского наместника в Неаполе.
В комнату вошел, низко кланяясь, толстяк с одышкою, с лицом
красным, как сырое мясо, с отвислою нижнею губою и заплывшими свиными глазками. Как многие плуты, он имел вид простодушный. «Этот претолстый немец – претонкая бестия», – говорил
о нем Езопка.
Вейнгарт принес ящик старого фалернского и мозельвейна
в подарок царевичу, которого называл, соблюдая инкогнито при
посторонних, высокородным графом; а Евфросинье, у которой поцеловал ручку, – он был большой дамский угодник – корзину плодов и цветов.
Передал также письма из России и на словах поручения из Вены.
– В Вене охотно услышали, что высокородный граф в добром
здравии и благополучьи обретается. Ныне надобно еще терпение,
и более, нежели до сих пор. Сообщить имею, как новую ведомость,
что уже в свете начинают говорить: царевич пропал. Одни полагают,
что он от свирепости отца ушел; по мнению других, лишен жизни
его волею; иные думают, что он умерщвлен в пути убийцами. Но
никто не знает подлинно, где он. Вот копия с донесения цесарского
резидента Плейера на тот случай, ежели любопытно будет высокорожденному графу узнать, что пишут о том из Петербурга. Его величества цесаря слова подлинные: милому царевичу к пользе советуется держать себя весьма скрытно, потому что, по возвращении
государя, отца его, в Петербург, будет великий розыск. И наклонившись к уху царевича, прибавил шепотом:
– Будьте покойны, ваше высочество! Я имею самые точные све-
дения: император ни за что вас не покинет, а ежели будет случай,
после смерти отца, то и вооруженною рукою хочет вам помогать на
престол…
– Ах, нет, что вы, что вы! Не надо… – остановил его царевич
с тем же тягостным чувством, с которым только что отложил письмо к цесарю. – Даст Бог, до того не дойдет, войны из-за меня не будет. Я вас не о том прошу – только чтоб содержать меня в своей
254
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
протекции! А этого я не желаю… Я, впрочем, благодарен. Да наградит Господь цесаря за всю его милость ко мне!
Он велел откупорить бутылку мозельвейна из подаренного ящика, чтобы выпить за здоровье цесаря.
Выйдя на минуту в соседнюю комнату за какими-то нужными
письмами и вернувшись, застал Вейнгарта объясняющим mademoi-
selle Eufrosyne с галантною любезностью, не столько впрочем словами, сколько знаками, что напрасно не носит она больше мужского
платья – оно ей очень к лицу:
– L’Amour mêmå nе saurait se presenter avec plus de grâces!
заключил он по-французски, глядя на нее в упор свиными глазками
тем особенным взором, который так противен был царевичу.
Евфросинья, при входе Вейнгарта, успела накинуть на грязный
шлафор новый щегольский кунтыш тафты двуличневой, на нечесаные волосы – чепец дорогого брабантского кружева, припудрилась
и даже налепила мушку над левою бровью, точно так, как видела на
Корсо в Риме у одной приезжей из Парижа девки. Выражение скуки исчезло с лица ее, она вся оживилась, и, хотя ни слова не понимала ни по-немецки, ни по-французски, поняла и без слов то, что говорил немец о мужском наряде, и лукаво смеялась, и притворно
краснела, и закрывалась рукавом, как деревенская девка.
«Этакая туша свиная! Тьфу, прости Господи! Нашла с кем любезничать, – посмотрел на них царевич с досадою. – Ну, да ей все
равно кто, только бы новенький. Ох, евины дочки, евины дочки!
Баба да бес: один в них вес»…
По уходе Вейнгарта, он стал читать письма.
Всего важнее было донесение Плейера.
1
–
«Гвардейские полки, составленные большею частью из
дворян, вместе с прочею армией, учинили заговор в Мекленбургии, дабы царя убить, царицу привезти сюда с младшим
царевичем и обеими царевнами, заточить в тот самый монастырь, где ныне старая царица, а ее освободив, сыну ее,
законному наследнику, правление вручить».
1
Сам Амур не мог бы явиться с большим изяществом! (франц.)
255
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Царевич выпил залпом два стакана мозельвейна, встал и начал
ходить быстро по комнате, что-то бормоча и размахивая руками.
Евфросинья молча, пристально, но равнодушно следила за ним
глазами. Лицо ее, по уходе Вейнгарта, приняло обычное выражение
скуки.
Наконец, остановившись перед ней, он воскликнул:
– Ну, маменька, снеточков Белозерских скоро кушать будешь!
Вести добрые. Авось, Бог даст нам случай возвратиться с радостью…
И он рассказал ей подробно все донесение Плейера; последние
слова прочел по-немецки, видимо, не нарадуясь на них:
– «Alles zum Aufstand allhier sehr geneiget ist. Вce-де в Питербурхе к бунту зело склонны. Все жалуются, что знатных с незнатными в равенстве держат, всех равно в матросы и солдаты пишут, а деревни от строения городов и кораблей разорились».
Евфросинья слушала молча, все с той же равнодушной скукой
на лице, и только когда он кончил, спросила своим протяжным, ленивым голосом:
– А что, Алексей Петрович, ежели убьют царя и за тобой пришлют, – к бунтовщикам пристанешь?
И посмотрела на него сбоку так, что, если бы он меньше был занят своими мыслями, то удивился бы, может быть, даже почувствовал бы в этом вопросе тайное жало. Но он ничего не заметил.
– Не знаю, – ответил, подумав немного. – Ежели присылка будет по смерти батюшки, то, может быть, и пристану… Ну да что
вперед загадывать. Буди воля Господня! – как будто спохватился
он. – А только вот говорю я, видишь, Афросьюшка, что Бог делает:
батюшка делает свое, а Бог свое!
И усталый от радости, опустился на стул и опять заговорил, не
глядя на Евфросинью, как будто про себя:
– Есть ведомость печатная, что шведский флот пошел к берегу
лифляндскому транспортовать людей на берег. Велико то худо будет, ежели правда: у нас в Питербурхе не согласится у князя Меншикова с сенаторами. А войско наше главное далеко. Они друг на
друга сердятся, помогать не станут – великую беду шведы починить
могут. Питербурх-то под боком! Когда зашли далеко в Копенгаген,
то не потерять бы и Питербурха, как Азова. Недолго ему быть за
нами: либо шведы возьмут, либо разорится. Быть ему пусту, быть
256
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
пусту! – повторял он, как заклинание, пророчество тетушки, царев-
ны Марфы Алексеевны.
– А что ныне там тихо – и та тишина недаром. Вот дядя Аврам
Лопухин пишет: всех чинов люди говорят обо мне, – спрашивают
и жалеют всегда, и стоять за меня готовы, а кругом-де Москвы уже
заворашиваются. И на низу, на Волге, не без замешанья будет в народе. Чему дивить? Как и по сю пору еще терять? А не пройдет даром. и, чай, не стерпя что-нибудь да сделают. А тут и в Мекленбургии бунт, и шведы, и цесарь, и я! Со всех сторон беда! Все мятется,
мятется, шатается. Как затрещит, да ухнет – только пыль столбом.
Такая раскачка пойдет, что ай, ай! Несдобровать и батюшке!..
Первый раз в жизни он чувствовал себя сильным и страшным
отцу. Как тогда, в ту памятную ночь, во время болезни Петра, когда
за морозным окном играла лунная вьюга, синяя, точно горящая синим огнем, пьяная – у него захватило дух от радости. Радость опьяняла сильнее вина, которое он продолжал пить, почти сам того не
замечая, стакан за стаканом, глядя на море, тоже синее, точно горящее синим огнем, тоже пьяное и опьяняющее.
– В немецких курантах пишут: младшего-то братца моего, Петиньку, нынешним летом в Петергофе чуть громом не убило; мама
на руках его держала, так едва жива осталась; а солдата караульного
зашибло до смерти. С той поры младенец все хиреет, да хиреет –
видно, не жилец на свете. А уж ведь как берегли, как холили! Жаль
Петиньки. Младенческая душенька, пред Богом неповинная. За чужие грехи терпит, за родительские, бедненький. Спаси его Господь
и помилуй! А только вот, говорю, воля-то Божья, чудо-то, знаменье!
И как батюшка не вразумится? Страшно, страшно впасть в руки
Бога живого!..
– А кто из сенаторов станет за тебя? – спросила вдруг Евфросинья, и опять та же странная искра промелькнула в глазах ее и тотчас потухла – словно пронесли свечу за темным пологом.
– А тебе для чего? – посмотрел на нее царевич с удивлением,
как будто совсем забыл о ней и теперь только вспомнил, что она его
слушает.
Евфросинья больше не спрашивала. Но едва уловимая чуждая
тень прошла между ними.
257
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Хоть и не все мне враги, а все злодействуют, в угоду батюшке,
потому что трусы, – продолжал царевич. – Да мне никого и не нужно. Плюну я на всех – здорова бы мне чернь была! – повторил он
свое любимое слово. – Как буду царем, старых всех выведу, а изберу
новых, по своей воле. Облегчу народ от тягостей – пусть отдохнет.
Боярскую толщу поубавлю, будет им жиру нагуливать – о крестьянстве порадею, о слабых и сирых, о меньшей братье Христовой.
И церковный и земский собор учиню, от всего народа выборных:
пусть все доводят правду до царя, без страха, самым вольным голосом, дабы царство и церковь исправить многосоветием общим
и Духа Святого нашествием на веки вечные!..
Он грезил вслух, и грезы становились все туманнее, все сказочнее.
Вдруг злая острая мысль ужалила сердце, как овод: ничему не
бывать; все врешь; славу пустила синица, а моря не зажгла.
И представилось ему, что рядом с отцом – исполином, кующим из
железа новую Россию – сам он со своими грезами – маленький мальчик, пускающий мыльные пузыри. Ну куда ему тягаться с батюшкой?
Но он тотчас прогнал эту мысль, отмахнулся от нее, как от на-
зойливой мухи: буди воля Божья во всем; пусть батюшка кует железо на здоровье, он делает свое, а Бог – свое; захочет Бог – и лопнет
железо, как мыльный пузырь.
И он еще слаще отдался мечтам. Чувствуя себя уже не сильным,
а слабым – но это была приятная слабость – с улыбкой, все более
кроткой и пьяной, слушал, как море шумит, и чудилось ему в этом
шуме что-то знакомое, давнее-давнее – то ли бабушка баюкает, то
ли Сирин, птица райская, поет песни царские.
– А потом, как землю устрою и народ облегчу с великим вой-
ском и флотом пойду на Царьград. Турок повыбью, славян из-под
ига неверных освобожу, на Св. Софии крест водружу. И соберу вселенский собор для воссоединения церквей. И дарую мир всему
миру, да притекут народы с четырех концов земли под сень Софии
Премудрости Божией, в царство священное, вечное, во сретение
Христу Грядущему!..
Евфросинья давно уже не слушала, – все время зевала и крести-
ла рот; наконец, встала, потягиваясь и почесываясь.
– Разморило меня что-то. С обеда, чай, немца-то ждавши, не
выспалась. Пойду-ка-сь я, Петрович, лягу, что ль?
258
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Ступай, маменька, спи с Богом. Может и я приду, погодя –
только вот голубков покормлю.
Она вышла в соседнюю комнату – спальню, а царевич – на галерею, куда уже слетались голуби, ожидая обычного корма.
Он разбрасывал им крошки и зерна с тихим ласковым зовом:
– Гуль, гуль, гуль.
И так же, как, бывало, в Рождествене, голуби, воркуя, толпились
у ног его, летали над головой, садились на плечи и руки, покрывали
его, точно одевали, крыльями. Он глядел с высоты на море, и в трепетном веяньи крыльев казалось ему, что он сам летит на крыльях
туда, в бесконечную даль, через синее море, к светлой, как солнце,
Софии Премудрости Божией.
Ощущение полета было так сильно, что сердце замирало, голова
кружилась. Ему стало страшно. Он зажмурил глаза и судорожно
схватился рукою за выступ ограды: почудилось, что он уже не летит,
а падает.
Нетвердыми шагами вернулся он в комнату. Туда же из спальни
торопливо вышла Евфросинья уже совсем раздетая, в одной сорочке, с босыми ногами влезла на стул и стала заправлять лампадку перед образом. Это была старинная любимая царевичева икона Всех
Скорбящих Матери; всюду возил он ее за собою и никогда не расставался с нею.
– Грех-то какой? Завтра Успение Владычицы, а я забыла. Так бы
и осталась без лампадки Матушка. Часы-то, Петрович, будешь читать? Налой готовить ли?
Перед каждым большим праздником, за неимением попа, он
сам справлял службы, читал часы и пел стихиры.
– Нет, маменька, разве к ночи. Устал я что-то, голова болит.
– Вина бы меньше пил, батюшка.
– Не от вина, чай – от мыслей: вести-то больно радостные!..
Засветив лампадку и возвращаясь в спальню, она остановилась
у стола, чтобы выбрать в подаренной немцем корзине самый спелый персик: в постели перед сном любила есть что-нибудь сладкое.
Царевич подошел к ней и обнял ее.
– Афросьюшка, друг мой сердешненький, аль не рада? Ведь будешь царицею, а Селебеный… «Серебряный» или, нежнее, как выговаривают маленькие дети – «Селебеный» было прозвище ребенка,
259
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
непременно, думал он, сына, который должен был родиться у Евфросиньи: она была третий месяц беременна. «Ты у меня золотая,
а сынок будет серебряный», – говорил он ей в минуты нежности.
– Будешь царицею, а Селебеный наследником! – продолжал ца-
ревич. – Назовем его Ваничкой – благочестивейший, самодержавнейший царь всея России, Иоанн Алексеевич?..
Она освободилась тихонько из его объятий, оглянулась через
плечо, хорошо ли лампадка горит, закусила персик и, наконец, ответила ему спокойно:
– Шутить изволишь, батюшка. Где мне, холопке, царицею быть?
– А женюсь, так будешь. Ведь и батюшка таковым же образом
учинил. Мачеха-то, Катерина Алексеевна тоже не знамо какого роду
была – сорочки мыла с чухонками, в одной рубахе в полон взята,
а ведь вот же царствует. Будешь и ты, Евфросинья Федоровна, царицею, небось не хуже других?..
Он хотел и не умел сказать ей все, что чувствовал: за то, может
быть, и полюбил он ее, что она простая холопка; ведь и он, хотя царской крови – тоже простой, спеси боярской не любит, а любит
чернь; от черни-то и царство примет; добро за добро: чернь сделает
его царем, а он ее, Евфросинью, холопку из черни – царицею.
Она молчала, потупив глаза, и по лицу ее видно было только, что
ей хочется спать. Но он обнимал ее все крепче и крепче, ощущая
сквозь тонкую ткань упругость и свежесть голого тела. Она сопротивлялась, отталкивая руки его. Вдруг нечаянным движением потянул он вниз полурасстегнутую, едва державшуюся на одном плече
сорочку. Она совсем расстегнулась, соскользнула и упала к ее ногам.
Вся обнаженная, в тусклом золоте рыжих волос, как в сиянии,
стояла она перед ним. И странною и соблазнительною казалась черная мушка над левою бровью. И в скошенном, удивленном разрезе
глаз было что-то козье, чуждое и дикое.
– Пусти, пусти же, Алешенька. Стыдно!
Но если она стыдилась, то не очень: только немного отвернулась
со своей обычною, ленивою, как будто презрительной усмешкою,
оставаясь, как всегда, под ласками его, холодною, невинною, почти
девственной, несмотря на чуть заметную округлость живота, которая предрекала полноту беременности. В такие минуты казалось
ему, что тело ее ускользает из рук его, тает, воздушное, как призрак.
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]