Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Петр, продолжая беседу с Федоскою, расспрашивал об ереси
московских иконоборцев, Фомки цирюльника и Митьки лекаря.
Оба ересиарха, проповедуя свое учение, ссылались на недавние
указы царя: «Ныне-де у нас на Москве, – говорили они, – слава Богу,
вольно всякому, – кто какую веру себе изберет, в такую и верует».
– По-ихнему, Фомки да Митьки, учению, – говорил Федос с такой двусмысленной усмешкой, что нельзя было понять, осуждает ли
он ересь или сочувствует, – правая вера от святых писаний и добрых дел познается, а не от чудес и преданий человеческих. Можноде спастись во всех верах, по слову апостола: делающий правду во
всяком народе Богу угоден.
– Весьма разумно, – заметил Петр, и усмешка монаха отразилась
в такой же точно усмешке царя: они понимали друг друга без слов.
– А иконы-де, учат, дела рук человеческих, суть идолы, – продолжал Федос. – Крашеные доски как могут чудеса творить? Брось ее
в огонь – сгорит, как и всякое дерево. Не иконам в землю, а Богу
в небо подобает кланяться. И кто-де им, угодникам Божьим, дал такие уши долгие, чтоб с неба слышать моления земных? И если, говорят, сына у кого убьют ножом или палкою, то отец того убитого как
может ту палку или нож любить? Так и Бог как может любить древо,
на коем распят Сын его? И Богородицу, вопрошают, чего ради весьма
почитаете? Она-де подобна мешку простому, наполненному драгоценных каменьев и бисеров, а когда из мешка оные драгие каменья
иссыпаны, то какой он цены и чести достоин? И о таинстве Евхаристии мудрствуют: как может Христос повсюду раздробляем и раздаваем, и снедаем быть в службах, коих бывает в свете множество
в един час? Да как может хлеб переменяться в Тело Господне молитвами поповскими? А попы-де всякие бывают – и пьяницы, и блудники, и сущие злодеи. Отнюдь сего статься не может; и в том-де мы
весьма усомневаемся: понюхаем – хлебом пахнет; также и Кровь, по
свидетельству данных нам чувств, является красное вино просто…
– Сих непотребств еретических нам, православным, и слушать
зазорно! – остановил Федоску царь.
Тот замолчал, но усмехался все наглее, радостнее.
Царевич поднял глаза и посмотрел на отца украдкою. Ему показалось, что Петр смутился: он уже не усмехался; лицо его было строго, почти гневно, но, вместе с тем, беспомощно, растерянно. Не сам
161
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ли он только что признал основание ереси разумным? Приняв основание, как не принять и выводов? Легко запретить, но как возразить? Умен царь; но не умнее ли монах и не ведет ли он царя, как
злой поводырь – слепого в яму?
Так думал Алексей, и лукавая усмешка Федоски отразилась
в точно такой же усмешке, уже не отца, а сына: царевич и Федоска
теперь тоже понимали друг друга без слов.
– На Фомку да Митьку дивить нечего, – проговорил вдруг, сре-
ди общего неловкого молчания, Михайло Петрович Аврамов. – Какова погудка, такова и пляска; куда пастух, туда и овцы…
И посмотрел в упор на Федоску. Тот понял намек и весь приши-
пился от злости.
В это мгновение что-то ударило в ставни – словно застучали
в них тысячи рук – потом завизжало, завыло, заплакало и где-то
в отдалении замерло. Вражья сила все грознее шла на приступ и ломилась в дом.
Девьер каждые четверть часа выбегал во двор узнавать о подъе-
ме воды. Вести были недобрые. Речки Мья и Фонтанная выступали
из берегов. Весь город был в ужасе.
Антон Мануйлович потерял голову. Несколько раз подходил
к царю, заглядывал в глаза его, старался быть замеченным, но Петр,
занятый беседою, не обращал на него внимания. Наконец, не выдержав, с отчаянной решимостью, наклонился Девьер к самому уху
царя и пролепетал:
– Ваше величество! Вода…
Петр молча обернулся к нему и быстрым, как будто невольным,
движением, ударил его по щеке. Девьер ничего не почувствовал,
кроме сильной боли – дело привычное.
«Лестно, – говаривали птенцы Петровы, – быть биту от такого
государя, который в одну минуту побьет и пожалует».
И Петр, со спокойным лицом, как ни в чем не бывало, обратив-
шись к Аврамову, спросил, почему до сей поры не напечатано сочинение астронома Гюйгенса «Мирозрение или мнение о небеснозем-
ных глубусах».
Михайло Петрович смутился было, но, тотчас оправившись
и смотря прямо в глаза царю, ответил с твердостью:
162
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Оная книжица самая богопротивная, не чернилом, но углем
адским писанная и единому только скорому сожжению в срубе
угодная…
– Какая ж в ней противность?
– Земли вращение около солнца полагается и множественность
миров, и все оные миры такие же, будто, суть земли, как и наша,
и люди на них, и поля, и луга, и леса, и звери, и все прочее, как на
нашей земле. И так вкрадчив, хитрит везде прославить и утвердить
натуру, чтó есть жизнь самобытную. А Творца и Бога в небытие
изводит…
Начался спор. Царь доказывал, что «Коперников чертеж света
все явления планет легко и способно изъясняет».
Под защитой царя и Коперника высказывались мысли все более
смелые.
– Ныне уже вся философия механична стала! – объявил вдруг адмиралтейц-советник Александр Васильевич Кикин. – Верят ныне, что
весь мир таков есть в своем величестве, как часы в своей малости, и что
все в нем делается чрез движение некое установленное, которое зависит от порядочного учреждения атомов. Единая всюду механика…
– Безумное атейское мудрование! Гнилое и нетвердое основание разума! – ужасался Абрамов, но его не слушали.
Все старались перещеголять друг друга вольномыслием.
– Весьма древний философ Дицеарх писал, что человека существо есть тело, а душа только приключение и одно пустое звание,
ничего не значащее, – сообщил вице-канцлер Шафиров.
– Через микроскопиум усмотрели в семени мужском животных, подобных лягушкам, или головашкам, – ухмыльнулся Юшка
Проскуров так злорадно, что вывод был ясен: никакой души нет. По
примеру всех парижских щеголей, была и у него своя «маленькая
философия», «une petite philosophie», которую излагал он с такою
же галантною легкостью, с какою напевал парикмахерскую песенку: «tignonnez, tignonnez, bichonnez moi».
– По Лейбницеву мнению, мы только гидраулические мыслящие махины. Устерц нас глупее…
– Врешь, не глупее тебя! – заметил кто-то, но Юшка продолжал
невозмутимо:
163
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Устерц глупее нас, душу имея прилипшую к раковине, и по
сему пять чувств ему ненадобны. А может быть, в иных мирах суть
твари о десяти и более чувствах, столь совершеннее нас, что они так
же дивятся Невтону и Лейбницу, как мы обезьяньим и пауковым
действиям…
Царевич слушал, и ему казалось, что в этой беседе происходит
с мыслями то же, что со снегом во время петербургской оттепели:
все расползается, тает, тлеет, превращается в слякоть и грязь, под
веянием гнилого западного ветра. Сомнение во всем, отрицание
всего, без оглядки, без удержу, росло, как вода в Неве, прегражденной ветром и грозящей наводнением.
– Ну, будет врать! – заключил Петр вставая. – Кто в Бога не веру-
ет, тот сумасшедший, либо с природы дурак. Зрячий Творца по творениям должен познать. А безбожники наносят стыд государству
и никак не должны быть в оном терпимы, поелику основание законов, на коих утверждается клятва и присяга властям, подры вают.
– Беззаконий причина, – не утерпел-таки, вставил Федоска, –
не есть ли в гиппокритской ревности, паче нежели в безбожии, ибо
и самые афеисты учат, дабы в народе Бог проповедан был: иначе, говорят, вознерадит народ о властях…
Теперь уже весь дом дрожал непрерывною дрожью от натиска
бури. Но к звукам этим так привыкли, что не замечали их. Лицо
царя было спокойно, и видом своим он успокаивал всех.
Кем-то пущен был слух, что направление ветра изменилось,
и есть надежда на скорую убыль воды.
– Видите? – сказал Петр, повеселев. – Нечего было и трусить.
Небось, бурометр не обманет!
Он перешел в соседнюю залу и принял участие в танцах.
Когда царь бывал весел, то увлекал и заражал всех своею весело-
стью. Танцуя, подпрыгивал, притопывал, выделывал коленца – «каприоли», с таким одушевлением, что и самых ленивых разбирала
охота пуститься в пляс. В английском контрдансе дама каждой первой пары придумывала новую фигуру. Княгиня Черкасская поцеловала кавалера своего, Петра Андреевича Толстого, и стащила ему на
нос парик, что должны были повторить за нею все пары, а кавалер
стоял при этом неподвижно как столб. Начались возни, хохот, шалости. Резвились как школьники. И веселее всех был Петр.
164
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Только старички по-прежнему сидели в углу своем, слушая завывание ветра, и шептались, и вздыхали, и качали головами.
– Многовертимое плясанье женское, – вспоминал один из них
обличение пляски в древних святоотеческих книгах, – людей от
Бога отлучает и во дно адово влечет. Смехотворцы отыдут в плач неутешный, плясуны повешены за пуп…
Царь подошел к старичкам и пригласил их участвовать в танцах.
Напрасно отказывались они, извиняясь неумением и разными немощами – ломотою, одышкою, подагрoю – царь стоял на своем
и никаких отговорок не слушал.
Заиграли важный и смешной гросфатер. Старички – им дали
нарочно самых бойких молоденьких дам – сначала еле двигались,
спотыкались, путались и путали других; но, когда царь пригрозил
им штрафным стаканом ужасной перцовки, запрыгали не хуже молодых. Зато, по окончании танца, повалились на стулья, полумертвые от усталости, кряхтя, стеная и охая.
Не успели отдохнуть, как царь начал новый, еще более трудный,
цепной танец. Тридцать пар, связанных носовыми платками, следовали за музыкантом – маленьким горбуном, который прыгал впереди со скрипкою.
Обошли сначала обе залы флигеля. Потом через галерею вступили в главное здание, и по всему дому, из комнаты в комнату, с лестницы на лестницу, из жилья в жилье, мчалась пляска, с криком, гиком, свистом и хохотом. Горбун, пиликая на скрипке и прыгая
неистово, корчил такие рожи, как будто бес обуял его. За ним,
в первой паре, следовал царь, за царем остальные, так что, казалось,
он ведет их, как связанных пленников, а его самого, царя-великана,
водит и кружит маленький бес.
Возвращаясь во флигель, увидели в галерее бегущих навстречу
людей. Они махали руками и кричали в ужасе:
– Вода! Вода! Вода!
Передние пары остановились, задние с разбега налетели и смяли передних. Все смешалось. Сталкивались, падали, тянули и рвали
платки, которыми были связаны. Мужчины ругались, дамы визжали. Цепь разорвалась. Большая часть, вместе с царем, кинулась назад
к выходу из галереи в главное здание. Другая, меньшая, находившаяся впереди, ближе к противоположному выходу во флигель, устре-
165
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
милась было туда же, куда и прочие, но не успела добежать до середины галереи, как ставня на одном из окон затрещала, зашаталась,
рухнула, посыпались осколки стекол, и вода бушующим потоком
хлынула в окно. В то же время, напором сдавленного воздуха снизу,
из погреба, с гулами и тресками, подобными пушечным выстрелам,
стало подымать, ломать и вспучивать пол.
Петр с другого конца галереи кричал отставшим:
– Назад, назад, во флигель! Небось, лодки пришлю!
Слов не слышали, но поняли знаки и остановились. Только два
человека все еще бежали по наводненному полу. Один из них –
Федоска. Он почти добежал до выхода, где ждал его Петр, как вдруг
сломанная половица осела, Федоска провалился и начал тонуть.
Толстая баба, жена голландского шкипера, задрав подол, перепрыгнула через голову монаха; над черным клобуком мелькнули
толстые икры в красных чулках. Царь бросился к нему на помощь,
схватил его за плечи, вытащил, поднял и понес, как маленького ребенка, на руках, трепещущего, машущего черными крыльями
рясы, с которых струилась вода, похожего на огромную мокрую
летучую мышь.
Горбун со скрипкою, добежав до середины галереи, тоже прова-
лился, исчез в воде, потом вынырнул, поплыл. Но в это мгновение
рухнула средняя часть потолка и задавила его под развали нами.
Тогда кучка отставших – их было человек десять – видя, что
уже окончательно отрезана водою от главного здания, бросилась назад во флигель, как в последнее убежище.
Но и здесь вода настигала. Слышно было, как плещутся волны под
самыми окнами. Ставни скрипели, трещали, готовые сорваться с петель. Сквозь разбитые стекла вода проникала в щели, сочилась, брызгала, журчала, текла по стенам, разливалась лужами, затопляла пол.
Почти все потерялись. Только Петр Андреевич Толстой да Ви-
лим Иванович Монс сохранили присутствие духа. Они нашли маленькую, скрытую в стене за шпалерами дверь. За нею была лесенка, которая вела на чердак. Все побежали туда. Кавалеры, даже
самые любезные, теперь, когда в глаза глядела смерть, не заботились
о дамах; ругали, толкали их; каждый думал о себе.
На чердаке было темно. Пробравшись ощупью среди бревен,
досок, пустых бочек и ящиков, забились в самый дальний угол, не-
166
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
сколько защищенный от ветра выступом печной трубы, еще теплой,
прижавшись к ней, и некоторое время сидели так в темноте, ошеломленные, оглупелые от страха. Дамы, в легких бальных платьях,
стучали зубами от холода. Наконец, Монс решил сойти вниз, не
идет ли помощи.
Внизу конюхи, ступая в воде по колено, вводили в залу хозяйских
лошадей, которые едва не утонули в стойлах. Ассамблейная зала превратилась в конюшню. Лошадиные морды отражались в зеркалах.
С потолка летели и трепались клочья сорванного полотна с Ездой на
остров любви. Голые амуры метались, как будто в смертном ужасе.
Монс дал конюхам денег. Они достали фонарь, штоф сивухи и несколько овечьих тулупов. Он узнал от них, что из флигеля выхода нет:
галерея разрушена; двор залит водою; им самим придется спастись
на чердак; ждут лодок, да, видно, не дождутся. Впоследствии оказалось, что посланные царем шлюпки не могли подъехать к флигелю:
двор окружен был высоким забором, а единственные ворота завалены обломками рухнувшего здания.
Монс вернулся к сидевшим на чердаке. Свет фонаря немного
ободрил. Мужчины выпили водки. Женщины кутались в тулупы.
Ночь тянулась бесконечно. Под ними весь дом сотрясался от напора
волн, как утлое судно перед крушением. Над ними ураган, пролетая
то с бешеным ревом и топотом, как стадо зверей, то с пронзительным свистом и шелестом, как стая исполинских птиц, срывал черепицы с крыш. И порой казалось, что вот-вот сорвет он и самую крышу и все унесет. В голосах бури слышались им вопли утопающих.
С минуты на минуту ждали они, что весь дом провалится.
У одной из дам, жены датского резидента, сделались от испуга
такие боли в животе, – она была беременна, – что бедняжка кричала, как под ножом. Боялись, что выкинет.
Юшка Проскуров молился: «Батюшка, Никола Чудотворец!
Сергий Преподобный! помилуйте!» И нельзя было поверить, что
это тот самый вольнодумец, который давеча доказывал, что никакой души нет.
Михайло Петрович Аврамов тоже трусил. Но злорадствовал.
– С Богом не поспоришь! Праведен гнев Его. Истребился город
сей с лица земли, как Содом и Гоморра. Воззрел Бог на землю, и вот
она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле. И ска-
167
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
зал Господь Бог: конец всякой плоти пришел пред лице Мое. Я наведу
на землю потоп водный и истреблю все сущее с лица земли…
И слушая эти пророчества, люди испытывали новый неведомый
ужас, как будто наступал конец мира, светопреставление.
В слуховом окне вспыхнуло зарево на черном небе. Сквозь шум
урагана послышался колокол. То били в набат. Пришедшие снизу конюхи сказали, что горят избы рабочих и канатные склады в соседней
Адмиралтейской слободке. Несмотря на близость воды, пожар был
особенно страшен при такой силе ветра: пылающие головни разносились по городу, который мог вспыхнуть каждую минуту со всех
концов. Он погибал между двумя стихиями – горел и тонул вместе.
Исполнялось пророчество: «Питербурху быть пусту».
К рассвету буря утихла. В прозрачной серости тусклого дня
кавалеры в париках, покрытых пылью и паутиною, дамы в робронах
и фижмах «на версальский манир», под овечьими тулупами, с посиневшими от холода лицами, казались друг другу привиде ниями.
Монс выглянул в слуховое окно и увидел там, где был город, без-
брежное озеро. Оно волновалось – как будто не только на поверхности, но до самого дна кипело, бурлило и клокотало, как вода
в котле над сильным огнем. Это озеро была Нева – пестрая, как
шкура на брюхе змеи, желтая, бурая, черная, с белыми барашками,
усталая, но все еще буйная, страшная под страшным, серым как
земля и низким небом.
По волнам носились разбитые барки, опрокинутые лодки, до-
ски, бревна, крыши, остовы целых домов, вырванные с корнем деревья, трупы животных.
И жалки были, среди торжествующей стихии, следы человече-
ской жизни – кое-где над водою торчавшие башни, шпицы, купола,
кровли потопленных зданий.
Монс увидел вдали на Неве, против Петропавловской крепости,
несколько гребных галер и буеров. Поднял валявшийся на полу чердака длинный шест из тех, которыми гоняют голубей, привязал
к нему красную шелковую косынку Настеньки, высунул шест в окно
и начал махать, делая знаки, призывая на помощь. Одна из лодок отделилась от прочих и, пересекая Неву, стала приближаться к ассамблейному домику. Лодки сопровождали царский буер. Всю ночь работал Петр без отдыха, спасая людей от воды и огня. Как простой
168
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
пожарный, лазил на горящие здания; огнем опалило ему волосы; едва
не задавило рухнувшей балкою. Помогая вытаскивать убогие пожитки бедняков из подвальных жилищ, стоял по пояс в воде и продрог до
костей. Страдал со всеми, ободрял всех. Всюду, где являлся царь, работа кипела так дружно, что ей уступали вода и огонь.
Царевич был с отцом в одной лодке, но всякий раз, как пытался чем-либо помочь, Петр отклонял эту помощь, как будто
с брезгливостью.
Когда потушили пожар и вода начала убывать, царь вспомнил,
что пора домой, к жене, которая всю ночь провела в смертельной
тревоге за мужа.
На возвратном пути захотелось ему подъехать к Летнему саду,
взглянуть, какие опустошения сделала вода. Галерея над Невою была
полуразрушена, но Венера цела. Подножие статуи – под водою, так
что казалось, богиня стоит на воде, и, Пенорожденная, выходит из
волн, нo не синих и ласковых, как некогда, а грозных, темных, тяжких,
точно железных, Стиксовых волн. У самых ног на мраморе что-то чернело. Петр посмотрел в подзорную трубу и увидел, что это человек. По
указу царя, солдат днем и ночью стоял на часах у драгоценной статуи.
Настигнутый водою и не смея бежать, он залез на подножие Венеры,
прижался к ногам ее, обнял их, и так просидел, должно быть, всю ночь,
окоченелый от холода, полумертвый от усталости. Царь спешил к нему
на помощь. Стоя у руля, правил буер наперерез волнам и ветру. Вдруг
налетел огромный вал, хлестнул через борт, обдал брызгами и накренил судно так, что, казалось, оно опрокинется. Но Петр был опытный
кормчий. Упираясь ногами в корму, налегая всею тяжестью тела на
руль, побеждал он ярость волн и правил твердою рукою прямо к цели.
Царевич взглянул на отца и вдруг почему-то вспомнил то, что слышал
однажды в беседе «на подпитках» от своего учителя Вяземского:
– Федос, бывало, с певчими при батюшке твоем поют: Где хо-
чет Бог, там чин естества побеждается – и тому подобные стихи;
и то-де поют, льстя отцу твоему: любо ему, что его с Богом равняют;
а того не рассудит, что не только от Бога, – но и от бесов чин естества побеждается: бывают и чуда бесовские!
В простой шкиперской куртке, в кожаных высоких сапогах,
с развевающимися волосами, – шляпу только что сорвало ветром –
исполинский Кормчий глядел на потопленный город – и ни смуще-
169
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ния, ни страха, ни жалости не было в лице его, спокойном, твердом,
точно из камня изваянном – как будто, в самом деле, в этом человеке было что-то нечеловеческое, над людьми и стихиями властное,
сильное, как рок. Люди смирятся, ветры утихнут, волны отхлынут –
и город будет там, где он велел быть городу, ибо чин естества по-
беждается, где хочет …
«Кто хочет? – не смея кончить, спросил себя царевич. – Бог
или бес?»
* * *
Несколько дней спустя, когда обычный вид Петербурга уже
почти скрыл следы наводнения, Петр писал в шутливом послании
к одному из птенцов своих:
«На прошлой неделе ветром вест-зюйд-вестом такую
воду нагнало, какой, сказывают, не бывало. У меня в хоромах было сверху пола 21 дюйм; а по огороду и по другой
стороне улицы свободно ездили в лодках. И зело было
утешно смотреть, что люди по кровлям и по деревьям,
будто во время потопа сидели, не только мужики, но
и бабы. Вода, хотя и зело велика была, а беды большой не
сделала».
Письмо было помечено: Из Парадиза.
II
Петр заболел. Простудился во время наводнения, когда, выта-
скивая из подвалов имущество бедных, стоял по пояс в воде. Сперва
не обращал внимания на болезнь, перемогался на ногах; но 15 ноября слег, и лейб-медик Блюментрост объявил, что жизнь царя
в опасности.
В эти дни судьба Алексея решалась. В самый день похорон крон-
принцессы, 28 октября, возвратясь из Петропавловского собора
в дом сына для поминальной трапезы, Петр отдал ему письмо, «объявление сыну моему». в котором требовал его немедленного исправления, под угрозой жестокого гнева и лишения наследства.
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]