Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Не только свирепая, но и как будто сумасшедшая природа.
Противоестественный город. Где уж тут искусствам и наукам
процветать! По здешней пословице – не до жиру, быть бы живу.
10 декабря
Ассамблея у Толстого.
Зеркала, хрустали, пудра, мушки, фижмы и фантанжи, приседанья и шарканья – совсем как в Европе, где-нибудь в Париже или
в Лондоне.
Сам хозяин – человек любезный и ученый. Переводит «Метаморфосеос, то есть Пременение Овидиево» и «Николы Махиавеля, мужа
благородного, флорентийского, увещания политические». Танцевал
со мной менуэт. Говорил «куплименты» из Овидия – сравнивал меня
с Галатеей за белизну кожи, «аки мрамора», и за черные волосы, «аки
цвет гиацинта». Забавный старик. Умница, но в высшей степени плут.
Вот некоторые изречения этого нового Макиавелли:
«Надобно, когда счастье идет, не только руками, но и ртом хватать, и в себя глотать».
«В высокой фортуне жить, как по стеклянному полу ходить».
«Без меры много давленный цитрон вместо вкусу дает горечь».
«Ведать разум и нрав человеческий – великая философия;
и труднее людей знать, нежели многие книги наизусть помнить».
Слушая умные речи Толстого – он говорил со мной то порусски, то по-итальянски – под нежную музыку французского
менуэта, глядя на изящное собрание кавалеров и дам, где все
было почти совсем как в Париже или Лондоне, я не могла забыть
того, что видела только что по дороге: перед сенатом, на Троицкой площади те же самые колья с теми же самыми головами казненных, которые торчали там еще в мае, во время маскарада.
Они сохли, мокли, мерзли, оттаивали, опять замерзали и все-таки
еще не совсем истлели. Огромная луна вставала из-за Троицкой церкви, и на красном зареве головы чернели явственно.
Ворона, сидя на одной из них, клевала лохмотья кожи и каркала.
Это видение носилось предо мной во время бала. Азия заслоняла
Европу.
121
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Приехал царь. Он был не в духе. Так тряс головою и подергивал
плечом, что наводил на всех ужас. Войдя в залу, где танцевали, нашел,
что жарко, и захотел открыть окно. Но окна забиты были снаружи
гвоздями. Царь велел принести топор и вместе с двумя денщиками
принялся за работу. Выбегал на улицу, чтобы видеть, как и чем окно заколочено. Наконец-таки добился своего, вынул раму. Окно оставалось
открытым недолго, и на дворе опять начиналась оттепель, ветер дул
прямо с запада. Но все-таки по комнатам пошли такие сквозняки,
что легко одетые дамы и зябкие старички не знали, куда деваться.
Царь устал, вспотел от работы, но был доволен, даже повеселел.
– Ваше Высочество, – сказал австрийский резидент Плейер,
большой любезник, – вы прорубили окно в Европу.
* * *
На сургучной печати, которою скреплялись письма царя в Рос-
сию во время его первого путешествия по Европе, представлен молодой плотник, окруженный корабельными инструментами и военными орудиями с надписью:
«Аз бо есмь в чину учимых и учащих мя требую».
* * *
Другая эмблема царя: Прометей, возвращающийся к людям от
богов, с зажженным факелом.
* * *
Царь говорит: «Я создам новую породу людей».
* * *
Из рассказов «магазейной крысы»: царь, желая, чтобы везде раз-
водим был дуб, садил однажды сам дубовые желуди близ Петербурга, по Петергофской дороге. Заметив, что один из стоявших тут сановников трудам его усмехнулся, царь гневно промолвил:
– Понимаю. Ты мнишь, не доживу я матерых дубов. Правда. Но
ты – дурак. Я оставляю пример прочим, дабы, делая то же, потомки
со временем строили из них корабли. Не для себя тружусь, польза
государству впредь.
122
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
* * *
Из тех же рассказов:
«По указу его величества велено дворянских детей записывать в Москве и определять на Сухареву башню для учения навигации. И оное дворянство записало детей своих в Спасский
монастырь, что за Иконным рядом, в Москве, учиться полатыни. И услыша то, государь жестоко прогневался, повелел
всех дворянских детей Московскому управителю Ромодановскому из Спасского монастыря взять в Петербург, сваи бить по
Мойке-реке, для строения пеньковых амбаров. И об оных дворянских детях генерал-адмирал граф Федор Матвеевич Апраксин, светлейший князь Меншиков, князь Яков Долгорукий и прочие сенаторы, не смея утруждать его величества,
милостивейшую помощницу, государыню Екатерину Алексеевну просили слезно, стоя на коленях; токмо упросить от гнева
его величества невозможно. И оный граф и генерал-адмирал
Апраксин взял меры собою представить: велел присматривать, как его величество поедет к пеньковым амбарам мимо
оных трудившихся дворянских детей, и, по объявлении, что государь поехал к тем амбарам, Апраксин пошел к трудившимся
малолетним, скинул с себя кавалерию и кафтан и повесил на
шест, а сам с детьми бил сваи. И как государь возвратно ехал
и увидел адмирала, что он с малолетними в том же труде,
в битии свай употребил себя, остановяся, говорил графу:
– Федор Матвеевич, ты генерал-адмирал и кавалер, для
чего ты бьешь сваи?
И на оное ему, государю, адмирал ответствовал:
– Бьют сваи мои племянники и внучата. А я что за человек? Какое имею, в родстве, преимущество? А пожалованная
от вашего величества кавалерия висит на древе – я ей бесчестия не принес.
И слыша то, государь поехал во дворец, и чрез сутки учиня
указ об освобождении малолетних дворян, определил их в чужестранные государства для учения разным художествам, –
так разгневан, что и после биения свай не миновали в разные
художества употреблены быть».
123
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
* * *
Один из немногих русских, сочувствующих новым порядкам,
сказал мне о царе:
– На что в России ни взгляни, все его имеет началом, и что бы
впредь ни делалось, от сего источника черпать будут. Сей во всем
обновил, или паче вновь родил Россию.
28 декабря
Вернулся царевич так же внезапно, как уехал.
* * *
6 января 1715
У нас были гости: барон Левенвольд, австрийский резидент
Плейер, ганноверский секретарь Вебер, царский лейб-медик Блюментрост. После ужина, за стаканами рейнского, зашла речь о вводимых царем новых порядках. Так как не было никого постороннего и никого из русских, говорили свободно.
– Московиты, – сказал Плейер, – делают все по принуждению,
а умри царь – и прощай наука! Россия – страна, где все начинают
и ничего не оканчивают. На нее действует царь, как крепкая водка на
железо. Науку в подданных своих вбивает батогами и палками, по
русской пословице: палка нема, да даст ума; нет того спорее, что кулаком по шее. Правду сказал Пуффендорф об этом народе: «рабский
народ рабски смиряется и жестокостью в страсти воздерживаться
в повиновении любит». Можно бы о них сказать и то, что говорит
Аристотель о всех вообще варварах: «Quod in libertate mali, in
servitute boni sunt. В свободе – злы, в рабстве – добры». Истинное
просвещение внушает ненависть к рабству. А русский царь, по самой
природе власти своей – деспот, и ему нужны рабы. Вот почему усердно вводит он в народ цифирь, навигацию, фортификацию и прочие
низшие прикладные знания, но никогда не допустит своих подданных до истинного просвещения, которое требует свободы. Да он
и сам не понимает и не любит его. В науке ищет только поль-
124
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
зы. Perpetuum mobile, эту нелепую выдумку шарлатана Орфиреуса,
предпочитает всей философии Лейбница. Эзопа считает величайшим
философом. Запретил перевод Ювенала. Объявил, что «за составление
сатиры сочинитель будет подвергнут злейшим истязаниям». Просве-
щение для власти русских царей все равно, что солнце для снега: ког-
да оно слабо, снег блестит, играет; когда сильно – тает.
– Как знать, – заметил Вебер с тонкой усмешкой, – может быть, русские более сделали чести Европе, приняв ее за образец, нежели она была того достойна? Подражание всегда опасно: добродетели не столь к нему удобны, как пороки. Хорошо сказал один
русский: «Заразительная гнилость чужеземная сне дает древнее
здравие душ и тел российских; грубость нравов уменьшилась, но
оставленное ею место лестью и хамством на полнилось; из старого
ума выжили, нового не нажили – дураками умрем!»
– Царь, – возразил барон Левенвольд, – вовсе не такой смиренный ученик Европы, как о нем думают. Однажды, когда восхищались при нем французскими нравами и обычаями, он сказал:
«Добро перенимать у французов художества и науки; а в прочем
Париж воняет». И прибавил с пророческим видом: «Жалею, что город сей от смрада вымрет». Я сам не слышал, но мне передавали
и другие слова его, которые не мешало бы помнить всем друзьям
русских в Европе: «L’Europe nous est nécessaire pour quelques
dizaines d’annéeś; apreś sela nous lui tournerons le dos. Европа нам
еще нужна на несколько десятков лет; после того мы повернемся
к ней спиною».
Граф Пиппер привел выдержки из недавно вышедшей книжки
La crise du Nord
«победы русских предвещают светопреставление» и что «ничтожество России есть условие для благополучия Европы». Граф напомнил также слова Лейбница, сказанные до Полтавы, когда Лейбниц
был еще другом Швеции: «Москва будет второй Турцией и откроет
путь новому варварству, которое уничтожит все европейское просвещение».
Блюментрост успокоил нас тем, что водка и венерическая проказа (venerische Seuche), которая в последние годы с изумительной
1
о войне России со Швецией, где доказывается, что
1
Северный кризис (франц.).
125
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
быстротой распространилась от границ Польши до Белого моря, –
опустошат Россию меньше чем в одно столетие. Водка и сифилис –
это, будто бы, два бича, посланные самим Промыслом Божиим для
избавления Европы от нового нашествия варваров.
– Россия, – заключил Плейер, – железный колосс на глиняных
ногах. Рухнет, разобьется – и ничего не останется!
Я не слишком люблю русских; но все-таки я не ожидала, что мои
соотечественники так ненавидят Россию. Кажется иногда, что в этой
ненависти – тайный страх; как будто мы, немцы, предчувствуем, что
кто-то кого-то непременно съест: или мы – их, или они – нас.
17 января
– Так как же вы полагаете, фрейлин Юлиана, кто я такой, дурак
или негодяй? – спросил меня царевич, встретившись со мной сегодня поутру на лестнице.
Я сначала не поняла, подумала, он пьян, и хотела пройти молча.
Но он загородил дорогу и продолжал, глядя мне прямо в глаза:
– Любопытно было бы также знать, кто кого съест – мы вас,
или вы нас?
Тут только я догадалась, что он читал мой дневник. Ее высоче-
ство брала его у меня ненадолго, тоже хотела прочесть; царевич,
должно быть, заходил к ней в комнату, когда ее не было там, увидел
дневник и прочел.
Я так смутилась, что готова была провалиться сквозь землю.
Краснела, краснела до корня волос, чуть не плакала, как пойманная
на месте преступления школьница. А он все смотрел, да молчал, как
будто любовался моим смущением. Наконец, сделав отчаянное усилие, я снова попыталась убежать. Но он схватил меня за руку. Я так
и обмерла от страха.
– А что, попались-таки, фрейлен, – рассмеялся он веселым, до-
брым смехом. – Будьте впредь осторожнее. Хорошо еще, что прочел
я, а не кто другой. Ну и острый же язычок у вашей милости – бритва! Всем досталось. А ведь, что греха таить, много правды в том, что
вы говорите о нас, ей, ей, много правды! И хоть не по шерстке гладите, а за правду спасибо.
126
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он перестал смеяться, и с ясной улыбкой, как товарищ товарищу,
крепко пожал мне руку, точно в самом деле благодарил за правду.
Странный человек. Странные люди вообще эти русские. Никогда нельзя предвидеть, что они скажут или сделают.
Чем больше думаю, тем больше кажется мне, что есть в них чтото, чего мы, европейцы, не понимаем и никогда не поймем: они для
нас – как жители другой планеты.
2 февраля
Когда я проходила сегодня вечером по нижней галерее, царевич,
должно быть, услыхав шаги мои, окликнул меня, попросил зайти
в столовую, где сидел у камелька, один, в сумерках, усадил в кресло
против себя и заговорил со мной по-немецки, а потом по-русски,
так ласково, как будто мы были старыми друзьями. Я услышала от
него много любопытного.
Но всего не буду записывать: небезопасно и для меня и для него,
пока я в России. Вот лишь несколько отдельных мыслей.
Больше всего удивило меня то, что он вовсе не такой защитник
старого, враг нового, каким его считают все.
– Всякая старина свою плешь хвалит, – сказал он мне русской
пословицей. – А неправда у нас, на Руси, весьма застарела, так что,
хоромины ветхой всей не разобрав и всякого бревна не рассмотрев, – не очистить древней гнилости…
Ошибка царя, будто бы, в том, что он слишком торопится.
– Батюшке все бы на скорую руку: тяп-ляп и корабль. А того не
рассудит, что где скоро, там не споро. Сбил, сколотил, вот колесо,
сел да поехал, ах, хорошо; оглянулся назад – одни спицы лежат.
18 февраля
У царевича есть тетрадь, в которую он выписывает из Церковно-Гражданской Летописи Барония статьи, как сам выражается,
«приличные на себя, на отца и на других – в такой образ, что прежде бывало не так, как ныне». Он дал мне эту тетрадь на просмотр.
В заметках виден ум пытливый и свободный. По поводу некоторых
слишком чудесных легенд, правда, католических, – примечание
127
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
в скобках: «справиться с греческим»; «вещь сумнительная»; «сие не
весьма правда».
Но всего любопытнее показались мне заметки, в которых срав-
нивается прошлое чужое с настоящим русским.
«Лето 395. – Аркадий цесарь повелел еретиками звать всех, ко-
торые хоть малым знаком от православия отличаются». Намек на
православие русского царя.
«Лето 455. – Валентин цесарь убит за повреждение уставов цер-
ковных и за прелюбодеяние». Намек на уничтожение в России патриаршества, на брак царя с Екатериною при жизни первой жены,
Авдотьи Лопухиной.
«Лето 514. – Во Франции носили долгое платье, а короткое Кар-
лус Великий запрещал; похвала долгому, а короткому супротивное».
Намек на перемену русского платья.
«Лето 814. – Цесаря Льва монах прельстил на иконоборство.
Также и у нас». Намек на царского духовника, монаха Федоса, который, говорят, советует царю отменить почитание икон.
«Лето 854. – Михаил цесарь церковными Тайнами играл». На-
мек на учреждение Всепьянейшего Собора, свадьбу шутовского патриарха и многие другие забавы царя.
Вот еще некоторые мысли.
О папской власти: «Христос святителей всех уравнял. А что
говорят, без решения Церкви спастися не можно – и то ложь явная,
понеже Христос сам сказал: веруяй в Мя жив будет вовеки; а не в церковь Римскую, которой в то время не было, и по камест проповедь
Апостольская в Рим не дошла, много людей спаслося».
«Магометанские злочестия чрез баб расширилися. Охота баб
к пророкам лживым».
В целых ученых исследованиях о Магомете сказано меньше, чем
в этих четырех словах, достойных великого скептика Бейля!
* * *
Намедни Толстой, говоря о царевиче, сказал мне со своею ли-
сьей усмешкой:
– К приведению себя в любовь – сей наилучший способ:
в нужных случаях уметь прикрыться кожею простейшего в скотах.
Я не поняла тогда; теперь только начинаю понимать.
128
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
В сочинении одного старинного английского писателя – имя забыла – под заглавием Трагедия о Гамлете, принце Датском, этот
несчастный принц, гонимый врагами, притворяется не то глупцом,
не то помешанным.
Примеру Гамлета не следует ли русский принц? Не прикрывается ли «кожею простейшего в скотах»?
* * *
Говорят, царевич осмелился однажды быть откровенным, доложил отцу о нестерпимых бедствиях народа. С той поры и впал в немилость.
23 февраля
Он любит свою дочку Наташу с нежностью. Сегодня целое утро,
сидя с нею на полу, строил будки и домики из деревянных чурок;
ползал на четвереньках, представлял собаку, лошадь, волка. Кидал
мячик, и когда он закатывался под кровать или шкаф, лазил туда за
ним, пачкался в пыли и паутине. Уносил ее в свою комнату, нянчил
на руках, показывал всем и спрашивал:
– Хороша, небось, девочка? Где этакой другой сыскать?
Похож был сам на маленького мальчика.
Наташа умна не по возрасту. Если тянется к чему-нибудь, и пригрозят, что скажут маме – сейчас присмиреет; если же просто велят
перестать – начинает смеяться и шалить еще больше. Когда видит,
что царевич не в духе, затихает, только смотрит на него пристально;
а когда он к ней обернется – громко хохочет и машет ручонками.
Ласкает его, совсем как взрослая.
У меня странное чувство, когда смотрю на эти ласки: кажется,
что малютка не только любит, но и жалеет царевича, словно что-то
видит, знает о нем, чего никто еще не знает. Странное, жуткое чувство – как тогда, когда я смотрела на отца и мать в темное-темное,
словно пророческое, зеркало.
– Что она меня любит, я знаю: она ведь для меня все покинула, – сказал он мне однажды о своей супруге.
Теперь, когда я лучше поняла царевича, я не могу винить его одного за то, что им так трудно вместе. Оба невинны, оба виновны.
129
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Слишком различны и несчастны, каждый по-своему. Малое, среднее горе сближает, слишком большое – разделяет людей.
Они, как два тяжело больные или раненые в одной постели. Не
могут друг другу помочь; всякое движение одного причиняет боль
другому.
Есть люди, которые так привыкли страдать, что, кажется, душа
их в слезах – как рыба в воде, без слез – как рыба на суше. Их мысли и чувства, раз поникнув долу, уже никогда не подымутся, как ветви плакучей ивы. Ее высочество из таких людей.
У царевича и своего горя много; а каждый раз, как приходит
к ней, – видит и чужое горе, которому нельзя помочь. Он жалеет ее.
Но любовь и жалость не одно и то же. Кто хочет быть любимым,
бойся жалости. Ах, знаю, по собственному опыту знаю, какая мука
жалеть, когда нельзя помочь! Начинаешь, наконец, бояться того,
кого слишком жалел.
Да, оба невинны, оба несчастны, и никто им не может помочь,
кроме Бога. Бедные, бедные! Страшно подумать, чем это кончится,
страшно – и все-таки уж лучше бы скорей конец.
7 марта
Ее высочество опять беременна.
12 мая
Мы в Рождествене, мызе царевича, в Копорском уезде, в семиде-
сяти верстах от Петербурга.
Я была долго больна. Думали, умру. Страшнее смерти была мысль
умереть в России. Ее высочество увезла меня с собою сюда, в Рождествено, чтобы дать мне отдохнуть и окрепнуть на чистом воздухе.
Кругом лес. Тихо. Только деревья шумят, да птицы щебечут. Бы-
страя, словно горная, речка Оредежь журчит внизу под крутыми
обрывами из красной глины, на которой первая зелень берез сквозит, как дым, зелень елок чернеет, как уголь.
Деревянные срубы усадьбы похожи на простые избы.
Главные хоромы в два жилья с высоким теремом, как у ста-
рых московских дворцов, еще не достроены. Рядом – часовенка с ко-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]