Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
большого батюшкина собора. На одной из попоек Алексей стал
обличать русских иереев, называя их «Иудами предателями»,
«христопродавцами».
– Когда-то восстанет новый Илья пророк, дабы сокрушить вам
хребет, жрецы Вааловы! – воскликнул он, глядя прямо в глаза о. Якову.
– Непотребное изволишь говорить, царевич, – начал было тот
со строгостью. – Не довлеет тебе так укорять и озлоблять нас, ничтожных своих богомольцев…
– Знаем ваши молитвы, – оборвал его Алексей, – «Господи,
прости да и в клеть пусти, помоги нагрести, да и вынести». Хорошо
сделал батюшка, царь Петр Алексеевич – пошли ему Господь здоровья, – что поубавил вам пуху, длинные бороды! Не так бы вас
еще надо, фарисеи, лицемеры, порождения ехиднины, гробы повапленные!..
Отец Яков встал из-за стола, подошел к царевичу и спросил
торжественно:
– Кого разумеешь, государь? Не наше ли смирение?..
В эту минуту «велелепнейший отец протопресвитер Верхоспасский» похож был на патриарха Никона; но сын Петра уже не был
похож на Тишайшего царя Алексея Михайловича.
– И тебя, – ответил царевич, тоже вставая и по-прежнему глядя в упор на о. Якова, – и тебя, батька, из дюжины не выкинешь!
И ты черту душу продал, поискал Иисуса не для Иисуса, а для хлеба
куса. Чего гордынею дуешься? В патриархи, небось, захотелось? Так
не та, брат, вера. Далеко кулику до Петрова дня! Погоди, ужо низринет тебя Господь от Златой Решетки, что у Спаса на Верху, пятами
вверх, да рожей вниз – прямо в грязь, в грязь, в грязь!..
Он прибавил непристойное ругательство. Все расхохотались.
У о. Якова в глазах потемнело; он был тоже пьян, но не столько от
вина, сколько от гнева.
– Молчи, Алешка! – крикнул он. – Молчи, щенок!..
О. Яков весь побагровел, затрясся, поднял обе руки над головой
царевича и тем самым голосом, которым некогда, в Благовещенском соборе, будучи протодиаконом, возглашал с амвона анафему
еретикам и отступникам, крикнул:
– Прокляну! Прокляну! Властью, данною нам от самого Господа
через Петра Апостола…
181
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Чего, поп, глотку дерешь? – возразил царевич со злобною ус-
мешкою. – Не Петра Апостола, а Петра Анфимова, подьячего, вора,
зятюшку своего родного помилуй! Он в тебе и сидит, он из тебя
и вопит – Петька хам, Петька бес!..
О. Яков опустил руку и ударил Алексея по щеке – «заградил
уста нечестивому».
Царевич бросился на него, одною рукою схватил за бороду, дру-
гою уже искал ножа на столе. Искривленное судорогою, бледное,
с горящими глазами, лицо Алексея вдруг стало похоже мгновенным, страшным и точно нездешним, призрачным сходством на
лицо Петра. Это был один из тех припадков ярости, которые иногда
овладевали царевичем и во время которых он способен был на злодейство. Собутыльники вскочили, кинулись к дерущимся, схватили
их за руки, за ноги и, после многих усилий, оттащили, розняли.
Ссора эта, как и все подобные ссоры, кончилась ничем: кто, мол,
пьян не живет; дело привычное, напьются – подерутся, проспятся – помирятся. И они помирились. Но прежней любви уже не
было. Никон пал при внуке, точно так же, как при деде.
О. Яков был посредником между царевичем и целым тайным
союзом, почти заговором врагов Петра и Петербурга, окружавших
«пустынницу», опальную царицу Авдотью, заточенную в Суздале.
Когда пришла весть о смертельной, будто бы, болезни царя, о. Яков
поспешил в Петербург, по поручению из Суздаля, где ожидали великих событий со вступлением Алексея на престол.
Но к приезду протопопа все изменилось. Царь выздоравливал,
и так быстро, что исцеление казалось чудесным, или болезнь мнимою. Исполнились предсказание Кикина: кот Котабрыс вскочил –
и стала мышиная пляска, бросились все врассыпную, попрятались
опять в подполье. Петр достиг цели, узнал, какова будет сила царевича, если он, государь, действительно умрет.
До Алексея доходили слухи, что отец на него в жестоком гневе.
Кто-то из шпионов – не сам ли Федос? – шепнул, будто бы, отцу,
что царевич изволил веселиться о смерти батюшки, лицом-де был
светел и радостен, точно именинник.
Опять вдруг все его покинули, отшатнулись от него, как от зачум-
ленного. Опять с престола на плаху. И он знал, что теперь ему уже не
будет пощады. Со дня на день ждал страшного свидания с отцом.
182
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Но страх заглушали ненависть и возмущение. Гнусным казался
ему весь этот обман, «диссимуляция», кошачья хитрость, кощунственная игра со смертью. Припоминалась и другая «диссимуляция» батюшки: письмо с угрозою лишения наследства, «объявление
сыну моему», переданное в самый день смерти кронпринцессы
Шарлотты, 22 октября 1715 года, подписано было 11 того же октября, то есть как раз накануне рождения у царевича сына, Петра
Алексеевича. Тогда не обратил он внимания на эту подмену чисел.
Но теперь понял, какая тут хитрость: после того, как родился у него
сын, нельзя было батюшке не упомянуть о нем в Объявлении, нельзя было грозить безусловным лишением наследства, когда явился
новый наследник. Подлогом чисел дан вид законный беззаконию.
Царевич усмехнулся горькой усмешкой, когда вспомнил, как
батюшка любил казаться человеком правдивым.
Все простил бы он отцу – все великие неправды и злодейства –
только не эту маленькую хитрость.
В этих мыслях и застал царевича о. Яков. Алексей обрадовался ему
в своем одиночестве, как и всякой живой душе. Но в протопопе силен
был дух Никона: чувствуя, что царевич теперь более, чем когда-либо,
нуждается в помощи его, он решил напомнить ему старую обиду.
– Ныне же, государь-царевич, – продолжал о. Яков, – то обещание свое, данное нам в Преображенском, пред святым Евангелием,
уничтожил ты, в игру или в глумление вменил. Имеешь меня не за
ангела Божия и не за Апостола Христова и за судию дел твоих, но сам
судишь нас, уязвляешь словами ругательными. И по делу зятя нашего
Петра Анфимова с мужиками порецкими, плач многий в домишко
наш водворил, и меня, отца своего духовного, за бороду драл, чего милости твоей чинить не надлежало, за страх Бога живого. Хотя грешен
и скверен есмь – но служитель пречистому Телу и Крови Господней.
Имеем же о том судиться, с тобою, чадо, пред Царем царствующих,
в день второго пришествия, где нет лицеприятия. Когда земная
власть изнеможет, там и царь как един от убогих предстанет…
Царевич поднял на него глаза молча, но с таким выражением не
скорби, не отчаяния, а бесчувственной, точно мертвой, пустоты, что
о. Яков вдруг замолчал. Понял, что теперь сводить старые счеты не
время. Он был человек добрый и Алексея любил как родного.
183
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Ну, Бог простит, Бог простит, – договорил он. – И ты, дру-
жок, прости меня, грешного…
Потом прибавил, заглядывая в лицо его, с нежною тревогою:
– Да что ты такой скучный, Алешенька?..
Царевич опустил голову и ничего не ответил.
– А я тебе гостинец привез, – усмехнулся с веселым и таин-
ственным видом о. Яков, – письмецо от матушки. Ездил нынче
к пустынным. Тамошняя радость весьма обвеселила; были паки видения, гласы – скоро-де, скоро совершится…
Он полез в карман за письмом.
– Не надо, – остановил его царевич, – не надо, Игнатьич! Луч-
ше не показывай. Что пользы? И без того тяжко. Еще пронесут –
отец узнает. Смотрельщиков за нами много. Не езди ты к пустынным и писем ко мне впредь не вози. Не надо…
О. Яков посмотрел на него опять долго и пристально.
«Вот до чего довели, – подумал, – сын от матери, кровь от крови
отрекается!»
– Аль плохо у батюшки? – спросил он шепотом.
Алексей махнул рукою и еще ниже опустил голову.
О. Яков понял все. Слезы навернулись на глазах старика. Он
склонился к царевичу и положил одну руку на руку его, другою начал ему гладить волосы, с тихою ласкою, как больному ребенку,
приговаривая:
– Что ты, светик мой? Что ты, родненький? Господь с тобою! Коли
есть на сердце что, скажи, не таись – легче будет, вместе рассудим.
Я ведь батька твой. Хоть и грешен, а может, умудрит Господь…
Царевич все еще молчал, отвертывался. Но вдруг лицо его смор-
щилось, губы задрожали. С глухим бесслезным рыданием упал он
к ногам отца Якова:
– Тяжко мне, батюшка, тяжко!.. Не знаю, что и делать… Сил
больше нет… Я ведь отцу моему…
И не кончил, как будто сам испугался того, что хотел сказать.
– Пойдем в крестовую! Пойдем скорее! Там все скажу. Испове-
даться хочу. Рассуди меня, отче, с отцом перед Господом!..
В крестовой, маленькой комнатке рядом со спальней, стены
уставлены были сплошь старинными иконами в золотых и серебряных, усыпанных дорогими камнями, окладах – наследием царя
184
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Алексея Михайловича. Ни один луч дневного света не проникал
сюда; в вечном сумраке теплились неугасимые лампады.
Царевич стал на колени перед аналоем, на котором лежало
Евангелие. О. Яков, облаченный в ризы, торжественный, как будто
весь преобразившийся – лицо у него было вблизи самое простое,
мужицкое, несколько отяжелевшее, обрюзгшее от старости, но издали все еще благообразное, напоминавшее лик Христа на древних
иконах, – держал крест и говорил:
– Се, чадо, Христос невидимо стоит, приемля исповедание твое;
не усрамися, ниже убойся и да не скроеши что от мене, но не обинуяся рцы вся, елика соделал еси, да приемлеши оставление от Господа нашего Иисуса Христа.
И по мере того, как, называя грехи, один за другим, по чину исповеди, духовный отец спрашивал, и кающийся отвечал, – ему становилось все легче и легче, словно кто-то сильный снимал с души его
бремя за бременем, кто-то легкий легкими перстами прикасался
к язвам совести – и они исцелялись. Сладко ему было и страшно;
сердце горело, как будто не о. Яков стоял перед ним, а сам Христос.
– Рцы ми, чадо, не убил ли еси человека волею или неволею?
Это был тот вопрос, которого ждал и боялся царевич.
– Грешен, отче, – пролепетал он чуть слышно, – не делом, не
словом, но помышлением. Я отцу моему…
И опять, как давеча, остановился, словно сам испугавшись того,
что хотел сказать. Но всевидящий взор проникал в самую тайную
глубину его сердца. От этого взора нельзя было скрыть ничего.
С усилием, дрожа и бледнея, обливаясь холодным потом,
он кончил:
– Когда батюшка был болен, я ему смерти желал. – И весь
сжался, съежился, опустил голову, закрыл глаза, чтобы не видеть
Того, Кто стоял перед ним, замер от ужаса, как будто ждал, что раздастся слово, подобное грому небесному – последнее осуждение
или оправдание, как на Страшном суде.
И вдруг знакомый, обыкновенный, человеческий голос o. Якова
произнес:
– Бог тебя простит, чадо. Мы и все ему желаем смерти.
Царевич поднял голову, открыл глаза и увидел то же знакомое,
обыкновенное, человеческое, совсем не страшное лицо – тонкие
185
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
морщинки около добрых и немного хитрых карих глаз, бородавку
с тремя волосками на круглой пухлой щеке, рыжеватую с проседью
бороду – ту самую, за которую некогда он таскал батьку, пьяный, во
время драки. Поп как поп – ничего и никого не было за ним. Но
если бы, в самом деле, разразился над царевичем гром, он бы, кажется, был меньше поражен, чем этими простыми словами; «Бог
тебя простит. Мы и все ему желаем смерти».
А священник продолжал, как ни в чем не бывало, спрашивать
по чину Требника:
– Рцы ми, чадо: не ял ли еси мертвечины, или крове, или удав-
ленное, или волкохищное, или птицею пораженное? Не осквернился ли еси от иного чесоже, яже заповедана суть в священных правилах? Или во святую четыредесятницу, или в среду, или в пяток – от
масла или сыра?
– Отче! – воскликнул царевич. – Велик мой грех, видит Бог,
велик…
– Оскоромился? – спросил о. Яков с тревогою.
– Не о том я, отче! Я о государе батюшке. Как же так? Ведь род-
ной я ему, родной сын, кровь от крови. Смерти сын отцу пожелал.
А кто кому смерти желает, тот того убийца. Мысленный есмь отцеубийца. Страшно, Игнатьич, страшно. Ей, отче, яко самому Христу,
тебе исповедуюсь. Рассуди, помоги, помилуй. Господи!..
Отец Яков посмотрел на него сначала с удивлением, потом
с гневом.
– Что на отца по плоти восстал – каешься, а что на отца по
духу – о том и не вспомнишь? Колико же дух паче плоти, толико
отец духовный паче отца плотского…
И опять заговорил длинно, книжно, пусто, все об одном и том
же: «священство имети выше главы своей».
– Ты же, чадо, освоеволился. Яко исступленный, или яко блекот-
ливый козел, вопил на меня. Да не вменит тебе сего Господь, ибо не
от тебя сие, но дьявол пакоствует мне через тебя, – взнуздал тебя, яко
худую клячу, и ездит на тебе, величаяся, как на свиние, по видению
святых отец, куда хочет, пока в совершенную погибель не вринет…
И слово за слово, свел-таки речь на дело о мужиках порецких
и о зяте своем, Петре Анфимове.
186
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Что-то серое-серое, сонное, липкое, как паутина, застилало глаза
царевичу – и расплывалось, двоилось, как в тумане, лицо того, кто
стоял перед ним, как будто выступало из-за этого лица другое, тоже
знакомое – с красным востреньким носиком, вечно нюхающим
воздух, с подслеповатыми, слезящимися хитрыми хищными глазками – лицо Петьки подьячего; как будто в лице «его превосходительства, велелепнейшего отца протопресвитера Верхоспасского», благообразном, напоминавшем лик Христа на древних иконах,
соединялась, смешивалась в страшном и кощунственном смешении
с ликом Господним гнусная рожица Петьки-вора, Петьки-хама.
– Господь и Бог наш Иисус Христос, благодатию и щедротами
Своего человеколюбия, да простит ти, чадо Алексие, вся согрешения твоя, – произнес о. Яков, покрывая голову царевичу эпитрахилью, – и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю
и разрешаю тя от всех грехов твоих, во имя Отца, и Сына, и Святого
Духа. Аминь.
Пустота была в сердце Алексея, и слова эти звучали для него –
пустые, без власти, без тайны, без ужаса. Он чувствовал, что прощалось здесь, но не простилось там; разрешалось на земле, но не разрешалось на небе.
В тот же день перед вечером пошел о. Яков париться в баню.
Вернувшись, сел у камелька против царевича пить горячий сбитень,
дымившийся в котле из яркой красной меди, в которой отражалось
красное как медь лицо протопопа. Пил, не торопясь, кружку за
кружкой и вытирал пот большим клетчатым платком. Он и в бане
парился, и сбитень пил, точно обряд совершал. В том, как прихлебывал и причмокивал, и закусывал хрустящим сдобным бубликом,
была такая же благолепная чинность и важность, как в церковнослужении; виден был хранитель дедовских обычаев, слышен завет
всей старины православной: буди неподвижен, яко мраморный
столп, не склоняйся ни на шуе, ни на десно.
Царевич слушал рассуждения о том, какими вениками мягче
париться; от какой травы, мяты или калуфера бывает слаще в бане
дух; и повествование, как матушка-протопопица на Николу Зимнего едва до смерти не запарилась. А также, к слову – поучения и назидания от святых отцов: «червь смирен зело, и худ, ты же славен
и горд; но аще разумен еси, то сам уничижи гордость свою, помыш-
187
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ляя, яко крепость и сила твоя снедь червям будет. Высокоумия хранися, гневодержания удаляйся…»
И опять, опять – о деле мужиков порецких, о неизбежном
Петьке Анфимове.
Царевичу хотелось спать, и порой казалось ему, что это не чело-
век перед ним говорит, а вол жует и отрыгает, и снова жует бесконечную сонную жвачку.
Надвигались унылые сумерки. На дворе была оттепель с жел-
тым, грязным туманом. На окнах бледные цветы мороза таяли, плакали. И в окна глядело небо, грязное, подслеповатое, слезящееся,
как хитрые, подлые глазки Петьки подьячего.
О. Яков сидел против царевича на том же месте, где три недели
назад сидел архимандрит Федос. И Алексей невольно сравнивал
обоих пастырей церкви старой и новой.
«Не архиереи, а шушера! Были мы орлы, а стали ночные нето-
пыри», – говорил поп Федос. «Были мы орлы, а стали волы подъяремные», – мог бы сказать поп Яков.
За Федоской был вечный Политик, древний князь мира сего;
и за о. Яковом был тот же Политик, новый князь мира сего –
Петька-хам. Один стоил другого; древнее стоило нового. И неужели
за этими двумя лицами, прошлым и будущим – единое третье –
лицо всей Церкви?
Он смотрел то на грязное небо, то на красное лицо протопопа.
И здесь, и там было что-то плоское-плоское, пошлое, вечное в пошлости, то, что всегда есть и что все-таки призрачнее самого дикого бреда. И пустота была в сердце его и скука, страшная, как смерть.
И опять, как тогда, зазвенел колокольчик, сперва глухо, вдали, потом
все громче, ближе. Царевич прислушался и вдруг весь насторожился.
– Едет кто-то, – сказал о. Яков. – Не сюда ли?
Послышалось шлепанье лошадиных копыт в лужах талого снега,
визг полозьев по голым камням, голоса на крыльце, шаги в передней. Дверь открылась и вошел великан с красивым глупым лицом,
странною смесью римского легионера с русским Иванушкой-дурачком. То был денщик царя, Преображенской гвардии капитан
Александр Иванович Румянцев.
Он подал письмо царевичу. Тот распечатал и прочел:
«Сын. Изволь быть к нам завтра на Зимний двор. Петр».
188
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Алексей не испугался, не удивился; как будто заранее знал об
этом свидании – и ему было все равно.
В ту ночь приснился царевичу сон, который часто снился ему,
всегда одинаковый.
Сон этот связан был с рассказом, который слышал он в детстве.
Во время стрелецкого розыска царь Петр велел вырыть погребенное в трапезе церкви Николы-на-Столпах и пролежавшее семнадцать лет в могиле тело врага своего, друга Софьи, главного мятежника, боярина Ивана Милославского; открытый гроб везти на
свиньях в Преображенское и там, в застенке, поставить под плахою,
где рубили головы изменникам, так, чтобы кровь лилась в гроб на
покойника; потом разрубить труп на части и зарыть их тут же, в застенке, под дыбами и плахами – «дабы, гласил указ, оные скаредные части вора Милославского умножаемою воровскою кровью обливались вечно, по слову Псаломскому: Мужа кровей и льсти
гнушается Господь».
В этом сне своем Алексей сначала как будто ничего не видел,
только слышал тихую-тихую, страшную песенку из сказки о сестрице Аленушке и братце Иванушке, которую часто в детстве ему
сказывала бабушка, старая царица Наталья Кирилловна Нарышкина, мать Петра. Братец Иванушка, превращенный в козлика, зовет
сестрицу Аленушку; но во сне, вместо «Аленушка», звучало «Алешенька» – грозным и вещим казалось это созвучье имен:
Алешенька, Алешенька!
Огни горят горючие,
Котлы кипят кипучие,
Ножи точат булатные,
Хотят тебя зарезати.
Потом видел он глухую пустынную улицу, рыхлый талый снег,
ряд черных бревенчатых срубов, свинцовые маковки старенькой
церкви Николы-на-Столпах. Раннее, темное, как будто вечернее,
утро. На краю неба огромная «звезда с хвостом», комета, красная,
как кровь. Чудские свиньи, жирные, голые, черные, с розовыми пятнами, тащат шутовские сани. На санях открытый гроб. В гробу что-то
черное, склизкое, как прелые листья в гнилом дупле. В луче кометы
189
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
бледные маковки отливают кровью. Под санями тонкий лед весенних луж хрустит, и черная грязь брызжет, как кровь. Такая тишина –
как перед кончиной мира, перед трубой архангела. Только свиньи
хрюкают. И чей-то голос, похожий на голос седенького старичка в зеленой полинялой ряске, св. Дмитрия Ростовского, которого видел
Алеша в детстве, шепчет ему на ухо: Мужа кровей и льсти гнушается
Господь. И царевич знает, что муж кровей – сам Петр.
Он проснулся, как всегда от этого сна, в ужасе. В окно глядело
раннее, темное, словно вечернее, утро. Была такая тишина – как
перед кончиною мира.
Вдруг послышался стук в дверь и заспанный, сердитый голос
Афанасьича:
– Вставай, вставай, царевич! К отцу пора!
Алексей хотел крикнуть, вскочить и не мог. Все члены точ-
но отнялись. Он чувствовал тело свое на себе, как чужое. Лежал, как
мертвый, и ему казалось, что сон продолжается, что он во сне проснулся. И в то же время слышал стук в дверь и голос Афанасьича:
– Пора, пора к отцу!
А голос бабушки, дряхлый, дребезжащий, как блеянье козлика,
пел над ним тихую-тихую, страшную песенку:
Алешенька, Алешенька!
Огни горят горючие,
Котлы кипят кипучие,
Ножи точат булатные,
Хотят тебя зарезати.
IV
Петр говорил Алексею:
– Когда война со шведом началась, о, коль великое гонение,
ради нашего неискусства, претерпели; с какою горестью и терпением сию школу прошли, доколе сподобились видеть, что оный неприятель, от коего трепетали, едва не вяще от нас ныне трепещет!
Что все моими бедными и прочих истинных сынов Российских трудами достижено. И доселе вкушаем хлеб в поте лица своего, по приказу Божию к прадеду нашему, Адаму. Сколько могли, потрудились,
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]