Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Счастлив будь, кто счастья хочет,
И на завтра не надейся.
– А ну-ка, матушка, русскую! – взмолился Езопка, хотел даже
стать на колени, но покачнулся и едва не упал в воду: он был не
тверд на ногах, потому что все время тянул «кислятину» из плетеной фляжки, которую стыдливо прятал под полой кафтана. Один из
гребцов, полуголый смуглый красавец, понял, улыбнулся Евфросинье, подмигнул Езопке и подал ему гитару. Он забренчал на ней, как
на трехструнной балалайке.
Евфросинья усмехнулась, поглядела на царевича и вдруг запела
громким, немного крикливым, бабьим голосом, точно так же, как
певала в хороводах на вечерней заре весною у березовой рощи над
речкою. И берега Неаполя, древней Партенопеи, огласились неслыханными звуками:
Ах, вы сени мои, сени, сени новые мои,
Сени новые, кленовые, решетчатые!
Бесконечная грусть о прошлом была в песне чужой:
Chi vuol esser’ lieto, sia –
Di doman nоn c’è certezza.
Бесконечная грусть о будущем была в песне родной:
Полети ты, мой сокóл, высóко и далекó,
И высóко, и далéко, на родиму сторону!
На родимой, на сторонке грозен батюшка живет;
Он грозен, сударь, грозен, да немилостивый.
Обе песни, своя и чужая, сливались в одну.
Царевич едва удерживал слезы. Никогда еще, казалось, он так
не любил Россию, как теперь. Но он любил ee новою всемирною
любовью, вместе с Европою; любил чужую землю, как свою. И
любовь к родной и любовь к чужой земле сливались, как эти две
песни, в одну.
241
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
II
Цесарь, приняв под свое покровительство царевича, поселил его,
чтобы вернее укрыть от отца, под видом некоторого Венгерского
графа, или, как сам царевич выражался, под невольницким лицом,
в уединенном неприступном замке Эренберг, настоящем орлином
гнезде, на вершине высокой скалы, в горах Верхнего Тироля, по дороге от Фюссена к Инсбруку.
«Немедленно, по получении сего, – сказано было в цесарской
инструкции коменданту крепости, – прикажи изготовить для главной особы две комнаты, с крепкими дверями и железными в окнах
решетками. Как солдатам, так и женам их, не дозволять выходить
из крепости под опасением жестокой казни, даже смерти. Если
главный арестант захочет говорить с тобою, ты можешь исполнить
его желание, как в сем случае, так и в других: если, например, он потребует книг или чего-либо иного к своему развлечению, даже если
пригласит тебя к обеду или какой-нибудь игре. Можешь, сверх того,
дозволить ему прогулку в комнатах или во дворе крепости, для чистого воздуха, но всегда с предосторожностью, чтоб не ушел».
В Эренберге прожил Алексей пять месяцев – от декабря до
апреля.
Несмотря на все предосторожности, царские шпионы, гвардии
капитан Румянцев с тремя офицерами, имевшие тайное повеление
схватить «известную персону» во что бы то ни стало и отвезти ее
в Мекленбургию, узнали о пребывании царевича в Эренберге, прибыли в Верхний Тироль и поселились тайно в деревушке Рейте, у самой подошвы Эренбергской скалы.
Резидент Веселовский объявил, что государю его «будет зело чув-
ственно слышать ответ министров именем цесаря, будто известной
персоны в землях цесарских не обретается, между тем, как посланный курьер видел людей ее в Эренберге, и она находится на цесарском коште. Не только капитан Румянцев, но и вся, почитай, Европа ведает, что царевич в области цесаря. Если бы эрцгерцог, отлучась
отца своего, искал убежища в землях Российского государя, и оно
было бы дано тайно, сколь болезненно было бы это цесарю!»
«Ваше величество, – писал Петр императору, – можете сами рас-
судить, коль чувственно то нам, яко отцу, быть иметь, что наш перво-
242
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
родный сын, показав нам такое непослушание и уехав без воли нашей,
содержится под другою протекциею или арестом, чего подлинно не
можем признать и желаем на то от вашего величества изъяснения».
Царевичу объявили, что император предоставляет ему возвратиться в Россию или остаться под его защитою, но в последнем случае признает необходимым перевести его в другое, отдаленнейшее
место, именно в Неаполь. Вместе с тем, дали ему почувствовать желание цесаря, чтобы он оставил в Эренберге или вовсе удалил от
себя своих людей, о которых с неудовольствием отзывался отец его
в письме, дабы тем отнять у царя всякий повод к нареканию, будто
император принимает под свою защиту людей непотребных. То
был намек на Евфросинью. Казалось, в самом деле, непристойным,
что, умоляя цесаря о покровительстве именем покойной, Шарлотты, сестры императрицы, царевич держит у себя «зазорную девку»,
с коей вступил в связь, как молва гласила, еще при жизни супруги.
Он объявил, что готов ехать, куда цесарь прикажет, и жить, как
велит, – только бы не выдавали его отцу.
15 апреля, в 3 часа ночи, царевич, невзирая на шпионов, выехал
из Эренберга под именем императорского офицера. При нем был
только один служитель – Евфросинья, переодетая пажом.
«Наши неаполитанские пилигримы благополучно прибыли, –
доносил граф Шенборн. – При первой возможности пришлю секретаря моего с подробным донесением об этом путешествии,
столь забавном, как только можно себе представить. Между прочим, наш маленький паж, наконец, признан, женщиною, но без
брака, по-видимому, также и без девства, так как объявлен любовницей и необходимой для здоровья». «Я употребляю все возможные
средства, чтобы удержать наше общество от частого и безмерного
пьянства, но тщетно», – доносил секретарь, Шенборна сопровождавший царевича.
Он ехал через Инсбрук, Мантую, Флоренцию, Рим. В полночь 6
мая 1717 года прибыл в Неаполь и остановился в гостинице Трех
Королей. Вечером на следующий день вывезен в наемной карете из
города к морю, затем тайным ходом введен в королевский дворец,
и оттуда, через два дня, по изготовлении особых покоев, в крепость
Сант-Эльмо, стоявшую на высокой горе над Неаполем.
243
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Хотя и здесь он жил под «невольницким лицом», но не скучал
и не чувствовал себя в тюрьме; чем выше были стены и глубже рвы
крепости, тем надежнее они защищали его от отца.
В покоях окна с крытым ходом перед ними выходили прямо на
море. Здесь проводил он целые дни; кормил, так же, как, бывало,
в Рождествене, отовсюду слетавшихся к нему и быстро прирученных им голубей, читал исторические и философские книги, пел
псалмы и акафисты, глядел на Неаполь, на Везувий, на горевшие голубым огнем, точно сапфирные, Исхию, Прочиду, Капри, но больше
всего на море – глядел и не мог наглядеться. Ему казалось, что он
видит его в первый раз. Северное, серое, торговое, военное море Корабельного Регламента и петербургского Адмиралтейства, то, которое любил отец, – непохоже было на это южное, синее, вольное.
С ним была Евфросинья. Когда он забывал об отце, то был почти
счастлив.
Ему удалось, хотя с большим трудом, выхлопотать для Алексея
Юрова пропуск в Сант-Эльмо, несмотря на строжайшие караулы.
Езопка сумел сделаться необходимым человеком: потешал Евфросинью, которая скучала, играл с нею в карты и шашки, забавлял ее
шутками, сказками и баснями, как настоящий Эзоп.
Охотнее всего рассказывал он о своих путешествиях по Италии.
Царевич слушал его с любопытством, снова переживая свои собственные впечатления. Как ни стремился Езопка в Россию, как ни
тосковал о русской бане и водке, видно было, что и он, подобно царевичу, полюбил чужую землю, как родную, полюбил и Россию,
вместе с Европою, новою всемирною любовью.
– Альпенскими горами путь зело прискорбен и труден, – опи-
сывал он перевал через Альпы. – Дорога самая тесная. С одной стороны – горы, облакам высокостью подобные, а по другую сторону – пропасти зело глубокие, в которых от течения быстрых вод
шум непрестанный, как на мельнице. И от видения той глубокости
приходит человеку великое ужасание. И на тех горах всегда лежит
много снегов, потому что солнце промеж ими никогда лучами своими не осеняет…
– А как съехали с гор, на горах еще зима, а внизу уж лето крас-
ное. По обе стороны дороги виноградов и дерев плодовитых, лимонов, померанцев и всяких иных множество, и лозное плетение око-
244
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
ло дерев изрядными фигурами. Вся, почитай, Италия – единый сад,
подобье рая Божьего! Марта в седьмой день видели плоды – лимоны и померанцы зрелые и мало недозрелые, и гораздо зеленые, и завязь, и цвет – все на одном дереве…
– Там, у самых гор, на месте красовитом, построен некий дом,
именуемый виллою, зело господственный, изрядною архитектурою.
И вокруг того дома – предивные сады и огороды: ходят в них гулять
для прохладу. И в тех садах деревья учинены, по пропорции, и листья на них обрываны по пропорции ж. И цветы и травы сажены
в горшках и ставлены архитектурально. Першпектива зело изрядная! И в тех же садах поделано фонтан преславных множество, из
коих воды истекают зело чистые всякими хитрыми штуками.
И вместо столпов, по дорогам ставлены мужики и девки мраморные: Иовиш, Бахус, Венус и иные всякие боги поганские работы изрядной, как живые. А те подобья древних лет из земли вырыты…
О Венеции он сказывал такие чудеса, что Евфросинья долго не
верила и смешивала Венецию с Леденцом-городом, о котором говорится в русских сказках.
– Врешь ты все, Езопка! – смеялась она, но слушала с жадностью.
– Венеция вся стоит на море, и по всем улицам и переулкам –
вода морская, и ездят в лодках. А лошадей и никакого скота нет; также карет, колясок, телег никаких нет, а саней и не знают. Воздух летом тягостен, и бывает дух зело грубый от гнилой воды, как и у нас,
в Петербурге, от канавы Фонтанной, где засорено. И по всему городу
есть много извозчичьих лодок, которые называются гундалами, а сделаны особою модою: длинны да узки, как бывают однодеревые лодки;
нос и корма острые, на носу железный гребень, а на середине чердак
с окончинами хрустальными и завесами камчатными; и те гундалы
все черные, покрыты черными сукнами, похожи на гробы; а гребцы – один человек на носу, другой на корме гребет, стоя, тем же веслом и правит; а руля нет, однакож, и без него управляют изрядно…
– В Венеции оперы и комедии предивные, которых в совершенство описать никто не может, и нигде во всем свете таких предивных
опер и комедий нет и не бывает. И те палаты, в которых те оперы действуют, – великие, округлые, и называют их итальяне театрум. И в тех
палатах поделаны чуланы многие, в пять рядов вверх, прехитрыми золочеными работами. А играют на тех операх во образ древних гишто-
245
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
рий о преславных мужах и богах эллинских да римских: кто которую
гишторию излюбит, тот в своем театруме и сделает. И приходит в те
оперы множество людей в машкерах, по-славянски в харях, чтоб никто никого не познал. Также и все время карнавала, сиречь, масляной,
ходят в машкерах и в странном платье; и гуляют все невозбранно, кто
где хочет, и ездят в гундалах с музыкою, и танцуют, и едят сахары,
и пьют всякие изрядные лимонаты и чекулаты. И так всегда в Венеции
увеселяются и не хотят быть никогда без увеселения, в которых своих
веселостях и грешат много, понеже, когда сойдутся в машкерах, то
многие жены и девицы берут за руки иноземцев и гуляют с ними, и забавляются без стыда. А народ женский в Венеции зело благообразен,
высок и строен, и политичен, убирается зело чисто, а к ручному делу не
охочь, больше заживают в прохладах, всегда любят гулять и быть в забавах, и ко греху телесному слабы, ни для чего иного, токмо для богатства, что тем богатятся, а иного никакого промыслу не имеют. И многие девки живут особыми домами и в грех и в стыд себе того не
вменяют, ставят себе то вместо торгового промыслу; а другие, у которых своих домов нет, те живут в особых улицах, в поземных малых палатах; из каждой палаты поделаны на улицу двери, и когда увидят человека приходящего к ним, того с великим прилежанием каждая к себе
зазывает; и на который день у которой будет приходящих больше, и та
себе тот день вменяет за великое счастье; и от того сами страждут
францоватыми болезнями, также и приходящих тем и своим богатством наделяют довольно и скоро. А духовные особы им в том возбраняют поучением, а не принуждением. А болезней францоватых в Венеции лечить зело горазды…
С таким же сочувствием, как венецианские увеселения, описы-
вал он и всякие церковные святыни, чудеса и мощи.
– Сподобился видеть крест: в оном кресте под стеклом устрое-
но и положено: часть Пупа Христова и часть Обрезания. А в ином
кресте – часть малая от святого Крестителева носа. В городе Баре
видел мироточивые мощи св. Николы Чудотворца: видна кость ноги
его; и стоит над оною костью миро святое, видом подобное чистому
маслу, и никогда не оскудевает; множественное число того святого
мира молебщики приезжие на всякий день разбирают; однакож,
никогда не умаляется, как вода из родника течет; и весь мир тем
святым миром преизобилует и освящается. Видел также кипение
246
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
крови св. Януария и кость св. мученика Лаврентия – положена та
кость в хрусталь, а как поцелуешь, то сквозь хрусталь является тепло, чему есть немалое удивление…
С неменьшим удивлением описывал он и чудеса науки:
– В Падве, в академии дохтурской, бальзамные младенцы, которые
бывают выкидки, а другие выпоротые из мертвых матерей, в спиртусах плавают, в склянницах стеклянных, и стоят так, хотя тысячу лет, не
испортятся. Там же, в библиотеке, видел зело великие глобусы, земные
и небесные, изрядным математицким мастерством устроенные…
Езопка был классик. Средневековое казалось ему варварским.
Восхищало подражание древнему зодчеству – всякая правильность,
прямолинейность, «пропорция» – то, к чему глаз его привык уже
и в юном Петербурге.
Флоренция ему не понравилась.
– Домов самых изрядных, которые были бы нарочитой пропорции, мало; все дома Флоренские древнего здания; палаты есть и высокие, в три, четыре жилья, да строены просто, не по архитектуре…
Больше всего поразил его Рим. Он рассказывал о нем с тем благоговейным, почти суеверным чувством, которое Вечный город всегда внушал варварам.
– Рим есть место великое. Ныне еще значится старого Риму околичность – и знатно, что был Рим неудобь-сказуемого величества; которые места были древле в середине города, на тех местах ныне великие поля и пашни, где сеют пшеницы и винограды заведены многие,
и буйволов, и быков, и всякой иной животины пасутся стада; и на тех
же полях есть много древнего строения каменного, безмерно великого, которое от многих лет развалилось, преславным мастерством построенного, по самой изрядной пропорции, как ныне уже никто строить не может. И от гор до самого Риму видны древнего строения
столбы каменные с перемычками, а вверху тех столбов колоды каменные, по которым из гор текла ключевая вода, зело чистая. И те столбы – акведуки именуются, а поля – Кампанья ди Рома…
Царевич только мельком видел Рим; но теперь, когда он слушал
и вспоминал, – словно какая-то грозная тень «неудобь-сказуемого
величества» проносилась над ним.
– И на тех полях меж разваленного зданья римского есть вход
в пещеры. В пещерах тех скрывались христиане во время гонений,
247
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
и были мучены; и доныне там обретаются многие кости тех святых
мучеников. Которые пещеры, именуемые катакумбы, так велики, что
под землею, сказывают, проход к самому морю; и другие есть проходы неисповедимые. И близ тех катакумбов, в единой малой церковке,
стоит Гроб Бахусов, из камня порфира высечен, зело великий, и в том
гробу нет никого – стоит пуст. А в древние лета, сказывают, было
в нем тело нетленное, лепоты неописуемой, наваждением дьявольским богу нечистому Бахусу видом подобилось. И святые мужи ту
погань извергли, и место освятили, и церковь построили…
– Потом приехал я в иное место, именуемое Кулизей, где, при
древних цесарях римских, которые были гонители на христианскую
веру и мучители за имя Христово, святых мучеников отдавали на съедение зверям. То место сделано округло – великая махина – вверх
будет сажен пятнадцать; стены каменные, по которым оные древние
мучители ходили и смотрели, как святых мучеников звери терзали.
И при тех стенах в земле поделаны печуры каменные, в коих жили
звери. И в одном Кулизее съеден от зверей св. Игнатий Богоносец;
и земля в том месте вся обагрена есть кровью мучеников…
Царевич помнил, как твердили ему с детства, что одна на свете
Русь – земля святая, а все остальные народы – поганые. Помнил
и то, что сам говорил однажды фрейлине Арнгейм на голубятне
в Рождествене: «только с нами Христос». Полно, так ли? – думал он
теперь. Что, если у них тоже Христос, и не только Россия, но и вся
Европа – святая земля? Земля в том месте вся обагрена кровью мучеников. Может ли быть такая земля поганою?
Что третьему Риму, как называли Москву старики, далеко до
первого настоящего Рима, так же, как и Петербурской Европе до
настоящей, – в этом он убедился воочию.
– Как Москвы еще початку не слыхивано, – утверждал Езоп-
ка, – на западе много было иных государств, которые старее и честнее Москвы…
Описание венецианского карнавала заключил он словами, кото-
рые запомнились царевичу:
– Так всегда веселятся и ни в чем друг друга не зазирают, и ни
от кого ни в чем никакого страха никто не имеет: всякий делает по
своей воле, кто что хочет. И та вольность в Венеции бывает, и живут
248
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
венециане всегда во всяком покое, без страху и без обиды, и без тягостных податей…
Недосказанная мысль была ясна: не то-де, что у нас на Руси, где
никто ни о какой вольности пикнуть не смей.
– Особливо же тот порядок у всех европейских народов хвален
есть, – заметил однажды Езопка, – что дети их никакой косности,
ни ожесточения от своих родителей, ни от учителей не имеют, но от
доброго и старого наказания словесного, паче нежели от побоев,
в прямой воле и смелости воспитываются. И ведая то, в старину
люди московские для науки в чужие земли детей своих не посылали
вовсе, страшась того: узнав тамошних земель веры и обычаи, и вольность благую, начали бы свою веру отменять и приставать к иным,
и о возвращении к домам своим никакого бы попечения не имели
и не мыслили. А ныне, хотя и посылают, да все толку мало, понеже,
как птице без воздуху, так наукам без воли быть не можно; а у насде и новому учат по-старому: палка нема, да даст ума; нет того спорее, чем кулаком по шее…
Так оба они, и беглый навигатор, и беглый царевич, смутно чувствовали, что та Европа, которую вводил Петр в Россию – цифирь,
навигация, фортификация – еще не вся Европа и даже не самое
главное в ней; что у настоящей Европы есть высшая правда, которой царь не знает. А без этой правды, со всеми науками – вместо
старого московского варварства, будет лишь новое петербургское
хамство. Не обращался ли к ней, к этой вольности благой, и сам царевич, призывая Европу рассудить его с отцом?
Однажды Езопка рассказал Гисторию о российском матросе
Василии Кориотском и о прекрасной королевне Ираклии Флоренской земли.
Слушателям, может быть, так же, как самому рассказчику, темен
и все же таинственно-внятен был смысл этой сказки: венчание Российского матроса с королевною Флоренции, весенней земли Возрождения – прекраснейшим цветом европейской вольности – как прообраз
еще неизвестного, грядущего соединения России с Европою.
Царевич, выслушав Гисторию, вспомнил об одной картине, привезенной отцом из Голландии: царь, в матросском платье, обнимающий здоровенную голландскую девку. Алексей невольно усмехнулся, подумав, что этой краснорожей девке так же далеко до
249
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
«сияющей, аки солнце неодеянное», королевны Флоренской, как
и всей Российской Европе – до настоящей.
– А небось, в Россию-то матрос твой не вернулся? – спросил он
Езопку.
– Чего он там не видел? – проворчал тот, с внезапным равноду-
шием к той самой России, в которую еще недавно так стремился. –
В Питербурхе-то его, пожалуй, по указу о беглых, кошками бы выдрали, да на Рогервик сослали, а королевну Флоренскую – на
прядильный двор, яко девку зазорную!..
Но Евфросинья заключила неожиданно:
– Ну, вот видишь, Езопка – наукою каких чинов матрос твой
достиг; а если б от учения бегал, как ты, – не видать бы ему королевны Флоренской, как ушей своих. Что же здешнюю вольность хвалишь, так не вороньему клюву рябину клевать. Дай вам волю – совсем измотаетесь. Как же вас, дураков, не учить палкою, коли
добром не хотите? Спасибо царю-батюшке. Так вас и надо!
III
Тихий Дон-река,
Родной батюшка,
Ты обмой меня,
Сыра земля,
Мать родимая,
Ты прикрой меня.
Евфросинья пела, сидя у окна за столом в покоях царевича в кре-
пости Сант-Эльмо и спарывая красную тафтяную подкладку с песочного камзола своего мужского наряда; она объявила, что ни за
что больше не будет рядиться шутом гороховым.
На ней был шелковый, грязный, с оторванными пуговицами шла-
фор, серебряные, стоптанные, на босую ногу туфли. В стоящей перед
ней жестяной скрыне – рабочей шкатулке, валялись в беспорядке пестрые лоскутки и ленточки, «махальце женское» – веер, «рукавицы»
лайковые – перчатки, любовные письма царевича и бумажки с курительным порошком, ладан от святого старца и пудра Марешаль от знаменитого парикмахера Фризона с улицы Сент-Оноре, афонские четки
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]