Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
«И тако мы, сожалея о государстве своем и верных подданных, властию отеческою и яко самодержавный государь,
лишаем его, сына своего Алексея, за те вины и преступления, наследства по нас престола Всероссийского, хотя б ни
единой персоны нашей фамилии по нас не осталось. И определяем и объявляем помянутого престола наследником другого сына нашего, Петра, хотя еще и малолетна суща, ибо
иного возрастного наследника не имеем. И заклинаем сына
нашего родительскою нашею клятвою, дабы того наследства не искал. Желаем же от всех верных наших подданных
и всего народа Российского, дабы по сему нашему изволению
и определению, сего от нас назначенного в наследство наше
сына нашего Петра за законного наследника признавали
и почитали, и на сем обещанием пред святым алтарем, над
святым Евангелием и целованием Креста утвердили. Всех
же тех, кто сему нашему изволению в которое-нибудь время противны будут и сына нашего Алексея отныне за наследника почитать и ему в том вспомогать станут, изменниками нам и отечеству объявляем».
Царь встал, сошел с трона и велел присутствующим, не дожида-
ясь его, идти в Успенский собор для целования креста.
Когда все, кроме Толстого, Шафирова и нескольких других бли-
жайших сановников, двинулись к выходу и зала опустела, Петр сказал ему:
– Ступай!
Они вместе прошли через сени столовой в Тайник Ответной па-
латы, откуда в старину московские цари, скрытые за тафтяными
пологами, слушали совещания посольские. Это была маленькая
комната, вроде кельи, с голыми стенами, со слюдяным оконцем,
пропускавшим янтарно-желтый, как бы вечно-вечерний, свет.
В углу, перед образом Спасителя с темным ликом в терновом венце
и кротким скорбным взором, теплилась неугасимая лампада. Петр
запер дверь и подошел к сыну.
Опять, как тогда в Неаполе, во время бреда, и намедни в Преобра-
женском, – царевич весь дрожал непрерывною мелкою дрожью, точ-
331
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
но в сильном ознобе. Но все еще надеялся: вот сейчас обнимет, приласкает, скажет, что любит – и все эти страхи кончатся уже навсегда.
«Знаю, что любишь! Знаю, что любишь!» – твердил про себя, как
заклятие. Но все-таки сердце билось от ужаса.
Он опустил глаза и не смел их поднять, чувствуя на себе тяже-
лый, пристальный взор отца. Оба молчали. Было очень тихо.
– Слышал ли, – произнес наконец Петр, – что давеча перед
всем народом объявлено – ежели что укроешь, то смерть?
– Слышал, батюшка.
– И ничего донести не имеешь к тому, что третьего дня объявил?
Царевич вспомнил о матери и опять почувствовал, что не пре-
даст ее, хотя бы ему грозила смерть сейчас же.
– Ничего, – как будто не сам он, а кто-то за него проговорил
чуть слышно.
– Так ничего? – повторил Петр.
Алексей молчал.
– Говори!..
У царевича в глазах темнело, ноги подкашивались. Но опять, как
будто не сам он, а кто-то за него ответил:
– Ничего.
– Лжешь! – крикнул Петр, схватив его за плечо и сжав так, что
казалось, раздробятся кости. – Лжешь! Утаил о матери, о тетках,
о дяде, о Досифее Ростовском, обо всем гнезде их проклятом – корне злодейского бунта!..
– Кто тебе сказал, батюшка? – пролепетал царевич и взглянул
на него в первый раз.
– Аль не правда? – посмотрел ему отец прямо в глаза.
Рука его все тяжелела, тяжелела. Вдруг царевич зашатался, как
тростинка, под этой тяжестью и упал к ногам отца.
– Прости! Прости! Ведь матушка! Родная мне!..
Петр склонился к нему и занес кулаки над головой его с матерной бранью.
Алексей протянул руки, как будто защищаясь от смертельного
удара, поднял взор и увидел над собой в таком же быстром, как намедни, но теперь уже обратном превращении оборотня, вместо
родного лица, то, другое, чуждое, страшное, как мертвая маска –
лицо зверя.
332
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он слабо вскрикнул и закрыл глаза руками.
Петр повернулся, чтобы уйти. Но царевич, услышав это движение отца, бросился к нему на коленках, ползком, как собака, которую бьют и которая все-таки молит прощения, – припал к ногам
его, обнял их, ухватился за них.
– Не уходи! Не уходи! Лучше убей!..
Петр хотел оттолкнуть его, освободиться. Но Алексей держал
его, не пускал, цеплялся все крепче и крепче.
И от этих судорожно хватающих, цепляющихся рук пробегала по
телу Петра леденящая дрожь того омерзения, которое он чувствовал
всю жизнь к паукам, тараканам и всяким иным копошащимся гадам.
– Прочь, прочь, прочь! Убью! – кричал он в ярости, смешанной
с ужасом.
Наконец, с отчаянным усилием, стряхнул его, отшвырнул, ударил ногой по лицу.
Царевич, с глухим стоном, упал ничком на пол, как мертвый.
Петр выбежал из комнаты, точно спасаясь от какого-то
страшилища.
Когда он проходил мимо сановников, ожидавших его в Столовой палате, они поняли по лицу его, что случилось недоброе. Он
только крикнул:
– В собор.
И вышел.
Одни побежали за ним, другие – в том числе Толстой и Шафиров – в Тайник Ответной, к царевичу.
Он лежал по-прежнему ничком на полу, как мертвый.
Стали поднимать его, приводить в чувство. Члены не разгибались, как будто окоченели, сведенные судорогой. Но это не был обморок. Он дышал часто, глаза были открыты.
Наконец, подняли его, поставили на ноги. Хотели провести в соседнюю комнату, чтоб уложить на лавку.
Он оглядывался мутным, словно невидящим, взором и бормотал, как будто старался припомнить:
– Что такое?.. Что такое?..
– Небось, небось, родимый! – успокаивал Толстой. – Дурно
тебе стало. Упал, должно быть, ушибся. До свадьбы заживет. Испей
водицы. Сейчас дохтур придет.
333
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Что такое?.. Что такое? – повторял царевич бессмысленно.
– Не доложить ли государю? – шепнул Толстой Шaфирову.
Царевич услышал, обернулся, и вдруг бледное лицо его побагро-
вело. Он весь затрясся и начал рвать на себе воротник рубашки, как
будто задыхался.
– Какому государю? – в одно и то же время заплакал и засмеял-
ся он таким диким плачем и смехом, что всем стало жутко.
– Какому государю? Дураки, дураки! Да разве не видите?.. Это
не он! Не государь и не батюшка мне, а барабанщик, жид проклятый, Гришка Отрепьев, самозванец, оборотень! Осиновый кол ему
в горло – и делу конец!..
Прибежал лейб-медик Арескин.
Толстой, за спиной царевича, указал сперва на него, потом на
свой лоб: в уме-де царевич мешается.
Арескин усадил больного в кресло, пощупал ему пульс, дал
понюхать спирта, заставил выпить успокоительных капель и хотел
пустить кровь, но в это время пришел посланный и объявил,
что царь ждет в соборе и требует к себе царевича немедленно.
– Доложи, что его высочеству неможется, – начал было Толстой.
– Не надо, – остановил его царевич, как будто очнувшись от
глубокого сна. – Не надо. Я сейчас. Только отдохнуть минутку,
и вина бы…
Подали венгерского. Он выпил с жадностью. Арескин положил
ему на голову полотенце, смоченное холодной водой с уксусом.
Его оставили в покое. Все отошли в сторону, совещаясь, что делать.
Через несколько минут он сказал:
– Ну, теперь ничего. Прошло. Пойдем.
Ему помогли встать и повели под руки. На свежем воздухе, при
переходе из дворца в собор, он почти совсем оправился.
Но все же, когда проходил через толпу, все заметили его
бледность.
На амвоне, перед открытыми царскими вратами, ожидал ново-
поставленный архиерей Псковский, Феофан Прокопович, в полном
облачении, с крестом и Евангелием. Рядом стоял царь.
Алексей взошел на амвон, взял поданный Шафировым лист
и стал читать слабым, чуть внятным голосом, – но было так тихо
в толпе, что слышалось каждое слово:
334
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
«Я, нижеименованный, обещаю пред святым Евангелием, что, понеже я за преступление мое пред родителем
моим и государем лишен наследства престола Российского,
то ради признаваю то за праведно и клянусь всемогущим,
в Троице славимым Богом и судом Его той воли родительской во всем повиноваться и наследства того никогда не
искать и не желать, и не принимать ни под каким предлогом. И признаваю за истинного наследника брата моего,
царевича Петра Петровича. И на том целую святый крест
и подписуюсь собственною моею рукою».
Он поцеловал крест и подписал отречение.
В это же самое время читали манифест народу.
III
Петр через Толстого передал сыну «вопросные пункты». Царе-
вич должен был ответить на них письменно. Толстой советовал ему
не скрывать ничего, так как царь, будто бы, уже знает все и требует
от него только подтверждения.
– От кого батюшка знает? – спрашивал царевич.
Толстой долго не хотел говорить. Но, наконец, прочел ему указ,
пока еще тайный, но впоследствии, при учреждении Духовной Коллегии – Святейшего Синода, объявленный:
«Ежели кто на исповеди духовному отцу своему некое злое и нераскаянное умышленно на честь и здравие государево, наипаче же измену или бунт объявит, то должен
духовник донести вскоре о том, где надлежит, в Преображенский приказ, или Тайную канцелярию. Ибо сим объявлением не порокуется исповедь и духовник не преступает
правил евангельских, но еще исполняет учение Христово: обличи брата, аще же не послушает, повеждь церкви.
Когда уже так о братнем согрешении Господь повелевает, то кольми паче о злодейственном на государя умышлении».
335
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Выслушав указ, царевич встал из-за стола – они разговаривали с Толстым наедине за ужином – и, точно так же, как намедни во
время припадка в тайнике Ответной палаты, бледное лицо его вдруг
побагровело. Он посмотрел на Толстого так, что тот испугался и подумал, что с ним опять припадок. Но на этот раз кончилось благополучно. Царевич успокоился и как будто заду мался.
В течение нескольких дней не выходил он из этой задумчивости.
Когда с ним заговаривали, глядел рассеянно, как будто не совсем понимал, о чем говорят, и весь как-то внезапно осунулся – стал как не
живой, по слову Толстого. Написал, однако, точный ответ на вопросные пункты и подтвердил все, что сказал на исповеди, хотя предчувствовал, что это бесполезно и что отец ничему не поверит.
Алексей понял, что о. Варлаам нарушил тайну исповеди, –
и вспомнил слова св. Дмитрия Ростовского:
«Если бы какой государь или суд гражданский повелел
и силой понуждал иерея открыть грех духовного сына
и если бы мукой и смертью грозил, иерей должен умереть,
паче и мученическим венцом венчаться, нежели печать исповеди отрешить».
Вспомнились ему также слова одного раскольничьего старца,
с которым он беседовал однажды в глуши новгородских лесов, где
рубил сосну на скампавеи, по указу батюшки:
«Благодати Божией нет ныне ни в церквах, ни в попах, ни в таинствах, ни в чтении, ни в пении, ни в иконах и ни в какой вещи, – все взято на небо. Кто Бога
боится, тот в церковь не ходит. Знаешь ли, чему подобен агнец вашего причастия? Разумей, что говорю: подобен псу мертву, поверженну на стогнах града. Как причастился, – только и житья тому человеку – умер
бедный! Таково-то причастие ваше емко, что мышьяк аль
сулема – во вся кости и мозги пробежит скоро, до самой
души лукавой промчит – отдыхай-ка после в геене огненной да в пекле горящем стони, яко Каин, необратный
грешник!»
336
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Слова эти, которые тогда казались царевичу пустыми, теперь
приобрели вдруг страшную силу. Что, в самом деле, если мерзость
запустения стала на месте святом – церковь от Христа отступила,
и Антихрист в ней царствует?
Но кто же Антихрист?
Тут начинался бред.
Образ отца двоился: как бы в мгновенном превращении оборотня, царевич видел два лица – одно доброе, милое, лицо родимого
батюшки, другое – чуждое, страшное, как мертвая маска – лицо
зверя. И всего страшнее было то, что не знал он, какое из этих двух
лиц настоящее – отца или зверя? Отец ли становится зверем или
зверь отцом? И такой ужас овладел им, что ему казалось, он сходит
с ума.
В это время в застенках Преображенского приказа шел розыск.
На следующий день после объявления манифеста, 4 февраля, поскакали курьеры в Петербург и Суздаль, с повелением привезти
в Москву всех, на кого донес царевич.
В Петербурге схватили Александра Кикина, царевичева камердинера Ивана Афанасьева, учителя Никифора Вяземского и многих других.
Кикин, по дороге в Москву, пытался задушить себя кандалами,
но ему помешали.
На допросе под пыткою он показал на князя Василия Долгорукого, как на главного советника Алексея.
«Взят я из С.-Питербурха нечаянно, – рассказывал впоследствии
сам князь Василий, – и повезен в Москву окован, от чего был в великой десперации
и отдан под крепкий арест, и потом приведен на Генеральный двор
пред царское величество, и был в том же страхе, видя, что слова, написанные на меня царевичем, приняты за великую противность».
За князя Василия заступился родственник его, князь Яков
Долгорукий.
«Помилуй, государь, – писал он царю. – Да не снидем в старости нашей во гроб с именем рода злодеев, которое может не токмо
отнять доброе имя, но и безвременно вервь живота пресечь. И паки
вопию: помилуй, помилуй, премилосердый!»
1
и беспамятстве, и привезен в Преображенское,
1
Отчаяние (лат. desperatio).
337
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Тень подозрения пала и на самого князя Якова. Кикин показал,
что Долгорукий советовал царевичу не ездить к отцу в Копенгаген.
Петр не тронул старика, но пригрозил ему так, что князь Яков
счел нужным напомнить царю свою прежнюю верную службу: «за
что мне ныне в воздаяние обещана, как я слышу, лютая на коле
смерть», заключал он с горечью.
Еще раз почувствовал Петр свое одиночество. Ежели и правед-
ный князь Яков – изменник, то кому же верить?
Капитан-поручик Григорий Скорняков-Писарев привез в Мо-
скву из Суздаля бывшую царицу Авдотью, инокиню Елену. Она писала с дороги царю:
«Всемилостивейший государь!
В прошлых годах, а в котором, не помню, по обещанию
своему, пострижена я в Суздальском Покровском монастыре
в старицы, и наречено мне имя Елена. И по пострижении,
в иноческом платье ходила с полгода; и не восхотя быть
инокою, оставя монашество и скинув платье, жила в том
монастыре скрытно, под видом иночества, мирянкою. И то
мое скрытье объявилось чрез Григорья Писарева. И ныне я надеюсь на человеколюбные вашего величества щедроты. Припадая к ногам вашим, прошу милосердия, того моего преступления о прощении, чтоб мне безгодною смертью не умереть.
А я обещаюся по-прежнему быть инокою и пребыть во иночестве до смерти своей и буду молить Бога за тебя, государя.
Вашего величества нижайшая раба бывшая жена ваша
Авдотья».
Того же монастыря старица-казначея Маремьяна показала:
– Мы не смели говорить царице, для чего платье сняла? Она мно-
гажды говаривала: «все-де наше, государево; и государь за мать свою что
воздал стрельцам, ведь вы знаете; а и сын мой из пеленок вывалялся!» Да
как был в Суздале для набора солдат майор Степан Глебов, царица его
к себе в келью пускала: запершися говаривали между собою, а меня отсылали телогрей кроить в свою келью, и дав гривну, велят идтить молебны петь. И как являл себя Глебов дерзновенно, то я ему говаривала: «Что
ты ломаешься? Народы знают!» И царица меня за то бранила: «Черт
338
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
тебя спрашивает? Уж ты и за мною примечать стала». И другие мне
говорили: «что ты царицу прогневала?» Да он же, Степан, хаживал
к ней по ночам, о чем сказывали мне дневальный слуга, да карлица Агафья: «мимо нас Глебов проходит, а мы не смеем и тронуться».
Старица Каптелина призналась:
– К ней, царице-старице Елене, езживал по вечерам Глебов и с
нею целовался и обнимался. Я тогда выхаживала вон. Письма любовные от Глебова я принимала.
Сам Глебов показал кратко:
– Сшелся я с нею, бывшею царицею, в любовь и жил с нею блудно.
Во всем остальном заперся. Его пытали страшно: секли, жгли,
морозили, ломали ребра, рвали тело клещами, сажали на доску, убитую гвоздями, водили босого по деревянным кольям, так что ноги
начали гнить. Но он перенес все муки и никого не выдал, ни в чем
не признался.
Бывшая царица показала: «Февраля в 21 день я, старица Елена,
привожена на Генеральный двор и со Степаном Глебовым на очной
ставке сказала, что я с ним блудно жила, и в том я виновата. Писала
своею рукою – Елена».
Это признание царь намерен был впоследствии объявить в манифесте народу.
Царица показала также:
– Монашеское платье скинула потому, что епископ Досифей
пророчествовал, говорил о гласах от образов и о многих видениях,
что будет гнев Божий и смущение в народе, и государь скоро умрет,
и она-де, царица, впредь царствовать будет, вместе с царевичем.
Схватили Досифея, обнажили от архиерейского сана соборне
и назвали расстригою Демидом.
– Только я один в сем деле попался, – говорил Досифей на соборе. – Посмотрите и у всех что на сердцах? Извольте пустить уши
в народ – что говорят!
Расстрига Демид в застенке подыман и спрашиван: «для чего желал царскому величеству смерти?» – «Желал для того, чтоб царевичу
Алексею Петровичу на царстве быть, и было бы народу легче, и строение С.-Питербурха умалилось бы и престало», – отвечал Демид.
Он донес на брата царицы, дядю царевича, Авраама Лопухина.
Его тоже схватили и пытали на очной ставке с Демидом. Лопухину
339
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
дано 15 ударов, Демиду 19. Оба признались, что желали смерти государю и воцарения царевичу.
Показал Демид и на царевну Марью, сестру государя.
Царевна говорила: «Когда государя не будет, я-де царевичу рада
о народе помогать, сколько силы будет, и управлять государство». Да
она же говорила: «Для чего вы, архиереи, за то не стоите, что государь
от живой жены на другой женился? Или бы-де взял бывшую царицу
и с нею жил, или бы умер!» И когда, на присяге Петру Петровичу, он,
расстрига Демид, приехал из собора к ней, царевне Марье, она говорила: «Напрасно-де государь так учинил, что большего сына оставил,
а меньшего произвел; он только двух лет, а тот уже в возрасте».
Царевна заперлась; но когда ее привели в застенок на очную
ставку с Демидом, созналась во всем.
Розыск длился более месяца. Почти каждый день присутствовал
Петр в застенках, следил за пытками, иногда сам пытал. Но, несмотря на все усилия, не находил главного, чего искал, – настоящего
дела, «корня злодейского бунта». Как в показаниях царевича, так
и всех прочих свидетелей, никакого дела не было, а были только слова, слухи, сплетни, бред кликуш, юродивых, шушуканье полоумных
стариков и старух по монастырским углам.
Иногда он смутно чувствовал, что лучше бы все это бросить,
плюнуть на все, презреть – простить. Но уже не мог остановиться
и предвидел, что один конец всему – смерть сына.
Все это время царевич жил под караулом во дворце Преображен-
ском, рядом с Генеральным двором и застенками. Днем и ночью слышались или чудились ему вопли пытаемых. Постоянно водили его на
очные ставки. Ужаснее всего была встреча с матерью. До царевича
дошли слухи, будто бы отец собственноручно сек ее кнутом.
Почти каждый день к вечеру Алексей бывал пьян до бесчув-
ствия. Лейб-медик Арескин предсказывал ему белую горячку. Но,
когда переставал он пить, на него нападала такая тоска, что нельзя
было вынести, и он опять спешил напиться. Арескин предупреждал
и государя о болезни, грозящей царевичу. Но Петр ответил:
– Сопьется, околеет – туда ему и дорога. Собаке собачья смерть!
Впрочем, в последнее время и водка уже не давала царевичу заб-
вения, а лишь заменяла страшную действительность еще более
страшными снами. Не только ночью во сне, но и наяву, среди бело-
340
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]