Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Ничего, ничего, ничего я больше не знаю! – застонал и заметался
царевич. – Оставьте меня! Убейте, только не мучьте! А если убить не
хотите, дайте яду, аль бритву, – я сам… Только скорее, скорее, скорее!..
– Что ты, царевич! Господь с тобою, – глядя на него нежным
бархатным взором, заговорил Толстой тихим бархатным голосом. –
Даст Бог, все обойдется. Перемелется, мука будет. Полегоньку, да
потихоньку. Ладком, да мирком. Мало ли чего на свете не бывает.
Дело житейское. Бог терпел и нам велел. Аль думаешь, мне тебя не
жаль, родимый?..
Он вынул свою неизменную табакерку с аркадским пастушком
и пастушкою, понюхал и смахнул слезинку.
– Ох, жаль, болезный ты наш, так тебя жаль, что, кажись, душу
бы отдал!..
И, наклонившись к нему, прибавил быстрым шепотом:
– Верь, не верь, а я тебе всегда добра желал и теперь желаю…
Вдруг запнулся, не кончил под взором широко открытых недвижных глаз царевича, который медленно приподымался с подушек:
– Иуда Предатель! Вот тебе за твое добро! – плюнул он Толстому в лицо и с глухим стоном – должно быть, повязка слезла – повалился навзничь.
Лейб-медик бросился к нему на помощь и крикнул Толстому:
– Уходите, оставьте его в покое, или я ни за что не отвечаю!
Царевич опять начал бредить:
– Вишь, уставилась… Глазища, как свечи, а усы торчком, совсем
как у батюшки… Брысь, брысь!.. Федор Францович, Федор Францович, да прогони ты ее, ради Христа!..
Блюментрост давал ему нюхать спирт и клал лед на голову.
Наконец, он опять пришел в себя и посмотрел на Толстого, уже
без всякой злобы, видимо, забыв об оскорблении.
– Петр Андреич, я ведь знаю, сердце у тебя доброе. Будь же другом, заставь за себя Бога молить! Выпроси у батюшки, чтоб с Афросей мне видеться…
Толстой припал осторожно губами к перевязанной руке его
и проговорил голосом, дрожавшим от искренних слез:
– Выпрошу, выпрошу, миленький, все для тебя сделаю! Только
бы вот как-нибудь нам по вопросным-то пунктам ответить. Немного их, всего три пунктика…
421
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Он прочел вслух вопросы, писанные рукою царя.
Царевич закрыл глаза в изнеможении.
– Да ведь что ж отвечать-то, Андреич? Я все сказал, видит Бог,
все. И слов нет, мыслей нет в голове. Совсем одурел…
– Ничего, ничего, батюшка?! – заторопился Толстой, придвигая
стол, доставая бумагу, перо и чернильницу. – Я тебе говорить буду,
а ты только пиши…
– Писать-то сможет? – обратился он к лейб-медику и посмотрел
на него так, что тот увидел в этом взоре непреклонный взор царя.
Блюментрост пожал плечами, проворчал себе под нос: «Варва-
ры!» – и снял повязку с правой руки царевича.
Толстой начал диктовать. Царевич писал с трудом, кривыми
буквами, несколько раз останавливался; голова кружилась от слабости, перо выпадало из пальцев. Тогда Блюментрост давал ему возбуждающих капель. Но лучше капель действовали слова Толстого:
– С Афросьюшкой свидишься. А может, и совсем простит, же-
ниться позволит! Пиши, пиши, миленький!
И царевич опять принимался писать.
«1718 года, июня в 22 день, по пунктам, по которым
спрашивал меня господин Толстой, ответствую:
1. Моего к отцу непослушания причина та, что с мла-
денчества моего жил с мамой и с девками, где ничему иному
не обучился, кроме избных забав, а также научился ханжить, к чему я и от натуры склонен. И отец мой, имея
о мне попечение, чтоб я обучался делам, которые пристойны царскому сыну, велел мне учиться немецкому языку
и другим наукам, что мне было зело противно, и чинил то
с великою леностью, только чтоб время проходило, а охоты к тому не имел. А понеже отец мой часто тогда был
в воинских походах и от меня отлучался, того ради те
люди, которые при мне были, видя мою склонность ни
к чему иному, только чтоб ханжить и конверсацию иметь
с попами и чернецами и к ним часто ездить и подпивать,
в том во всем не токмо мне не претили, но и сами то ж со
мною делали. И отводили меня от отца моего, и мало-по-
422
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
малу, не токмо воинские и прочие отца моего дела, но и са-
мая его особа зело мне омерзела.
2. А что я был бесстрашен и не боялся за непослушание
от отца своего наказания, – и то происходило ни от чего
иного, токмо от моего злонравия, как сам истинно при-
знаю, – понеже, хотя имел страх от него, но не сыновский.
3. А для чего я иною дорогою, а не послушанием хотел
наследства, то может всяк легко рассудить, что, когда
я уже от прямой дороги вовсе отбился и не хотел ни в чем
отцу моему последовать, то каким же было иным образом
искать наследства, кроме того, как я делал, хотя свое по-
лучить через чужую помощь? И ежели б до того дошло,
и цесарь бы начал то производить в дело, как мне обещал,
дабы вооруженною рукою доставать мне короны Россий-
ской, то б я тогда, не жалея ничего, доступал наследства,
а именно: ежели бы цесарь за то пожелал войск Российских
в помощь себе против какого-нибудь своего неприятеля,
или бы пожелал великой суммы денег, то б я все по его воле
учинил, также и министрам его и генералам дал бы вели-
кие подарки. А войска его, которые бы мне он дал в помощь,
чем бы доступать короны Российской, взял бы я на свое иж-
дивение и, одним словом сказать, ничего бы не пожалел,
только чтобы исполнить в том свою волю.
Алексей»
Подписав, он вдруг опомнился, как будто очнулся от бреда, и с
ужасом понял, что делает. Хотел закричать, что все это ложь, схватить и разорвать бумагу. Но язык и все члены отнялись, как у погребаемых заживо, которые все слышат, все чувствуют и не могут пошевелиться, в оцепенении смертного сна. Без движения, без голоса,
смотрел он, как Толстой складывал и прятал бумагу в карман.
На основании этого последнего показания, прочитанного в присутствии Сената, 24 июня. Верховный суд постановил:
«Мы, нижеподписавшиеся, министры, сенаторы, и воинского, и гражданского стану чины, по здравому рассуждению
и по христианской совести, по заповедям Божиим Ветхого
423
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
и Нового Заветов, по священным писаниям святого Евангелия
и Апостола, канонов и правил соборов святых отец и церковных учителей, по статьям римских и греческих цесарей
и прочих государей христианских, також по правам всероссийским, единогласно и без всякого прекословия, согласились
и приговорили, что он, царевич Алексей, за умысел бунтовный против отца и государя своего и намеренный из давних
лет подыск и произыскивание к престолу отеческому, при
животе государя отца своего не токмо чрез бунтовщиков, но
и чрез чужестранную цесарскую помощь и войска иноземные,
с разорением всего государства, – достоин смерти».
VI
В тот же день его опять пытали. Дали 15 ударов и, не кончив
пытки, сняли с дыбы, потому что Блюментрост объявил, что царевич плох и может умереть под кнутом.
Ночью сделалось ему так дурно, что караульный офицер испугался, побежал и доложил коменданту крепости, что царевич помирает, – как бы не помер без покаяния. Комендант послал к нему
гварнизонного попа, о. Матфея. Тот сначала не хотел идти и молил
коменданта:
– Увольте, ваше благородие! Я к таковым делам необычен. Дело
сие страшное, царственное. Попадешь в ответе – не открутишься.
У меня жена, дети… Смилуйтесь!
Комендант обещал все взять на себя, и о. Матфей, скрепя сердце, пошел.
Царевич лежал без памяти, никого не узнавал и бредил.
Вдруг открыл глаза и уставился на о. Матфея.
– Ты кто?
– Гварнизонный священник, отец Матфей. Исповедывать тебя
прислали.
– Исповедывать?.. А почему у тебя, батька, голова телячья?.. Вот
и лицо в шерсти, и рога на лбу…
О. Матфей молчал, потупив глаза.
– Так как же, государь царевич, угодно исповедаться? – наконец, проговорил он с робкою надеждой, что тот откажется.
424
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– А знаешь ли, поп, царский указ, коим об открытой на исповеди измене, или бунте вам, духовным отцам, в тайную канцелярию
доносить повелевается?
– Знаю, ваше высочество.
– И буде я тебе что на духу открою, донесешь?
– Как же быть, царевич? Мы люди подневольные… Жена,
дети… – пролепетал о. Матфей и подумал: «Ну вот, начинается!»
– Так прочь, прочь, прочь от меня, телячья твоя голова! – крикнул царевич яростно. – Холоп царя Российского! Хамы, хамы вы все
до единого! Были орлы, а стали волы подъяремные! Церковь Антихристу продали! Умру без покаяния, а Даров твоих не причащусь!..
Кровь змеина, тело сатанино…
О. Матфей отшатнулся в ужасе. Руки у него так задрожали, что
он едва не выронил чаши с Дарами.
Царевич взглянул на нее и повторил слова раскольничьего старца:
– Знаешь ли, чему подобен Агнец ваш? Подобен псу мертву, повержену на стогнах града! Как причастился – только и жития тому человеку: таково-то Причастие ваше емко – что мышьяк, аль сулема; во
все кости и мозги пробежит скоро, до самой души лукавой промчит –
отдыхай-ка после в геенне огненной и в пламени адском стони, яко
Каин, необратный грешник… Отравить меня хотите, да не дамся вам!
О. Матфей убежал.
Черный кот-оборотень вспрыгнул на шею царевичу и начал душить его, царапать ему сердце когтями.
– Боже мой. Боже мой, для чего Ты меня оставил? – стонал
и метался он в смертной тоске.
Вдруг почувствовал, что у постели, на том самом месте, где только что сидел о. Матфей, теперь сидит кто-то другой. Открыл глаза
и взглянул.
Это был маленький, седенький старичок. Он опустил голову так,
что царевич неясно видел лицо его. Старичок похож был не то на о.
Ивана, ключаря Благовещенского, не то на столетнего деда-пасечника, которого Алексей встретил однажды в глуши Новгородских
лесов и который все, бывало, сидел в своем пчельнике, среди ульев,
грелся на солнце, весь белый, как лунь, пропахший насквозь медом
и воском; его тоже звали Иваном.
– Отец Иван? Аль дедушка? – спросил царевич.
425
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Иван, Иван – я самый и есть! – молвил старичок ласково,
с тихою улыбкой, и голос у него был тихий, как жужжание пчел или
далекий благовест. От этого голоса царевичу стало страшно и сладко. Он все старался увидеть лицо старичка и не мог.
– Не бойся, не бойся, дитятко, не бойся, родненький, – прого-
ворил он еще тише и ласковей. – Господь послал меня к тебе, а за
мной и Сам будет скоро.
Старичок поднял голову. Царевич увидел лицо юное, вечное
и узнал Иоанна, сына Громова.
– Христос воскресе, Алешенька!
– Воистину воскресе! – ответил царевич, и великая радость напол-
нила душу его, как тогда, у Троицы, на Светлой Христовой заутрене.
Иоанн держал в руках своих как бы солнце: то была чаша с Пло-
тью и Кровью.
– Во имя Отца и Сына, и Духа Святого.
Он причастил царевича. И солнце вошло в него, и он почувство-
вал, что нет ни скорби, ни страха, ни боли, ни смерти, а есть только
вечная жизнь, вечное солнце – Христос.
VII
Утром, осматривая больного, Блюментрост удивился: лихорадка
прошла, раны затягивались; улучшение было так внезапно, что казалось чудом.
– Ну, слава Богу, слава Богу, – радовался немец, – теперь все до
свадьбы заживет!
Весь день чувствовал себя царевич хорошо; с лица его не сходило
выражение тихой радости.
В полдень объявили ему смертный приговор.
Он выслушал его спокойно, перекрестился и спросил, в какой
день казнь. Ему ответили, что день еще не назначен.
Приносили обед. Он ел охотно. Потом попросил открыть окно.
День был свежий и солнечный, как будто весенний. Ветер при-
носил запах воды и травы. Под самым окном, из щелей крепостной
стены, росли желтые одуванчики.
426
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он долго смотрел в окно; там пролетали ласточки с веселыми
криками; сквозь тюремные решетки небо казалось таким голубым
и глубоким, как никогда на воле.
К вечеру солнце осветило белую стену у изголовья царевича.
И почудился ему в этом луче белый как лунь старичок с юным лицом, с тихой улыбкой и чашей в руках, подобный солнцу. Глядя на
него, заснул он так тихо и сладко, как уже давно не спал.
На следующий день, в четверг, 26 июня, в 8 часов утра, опять собрались в гварнизонном застенке царь, Меншиков, Толстой, Долгорукий, Шафиров, Апраксин и прочие министры. Царевич был так
слаб, что его перенесли на руках из каземата в застенок.
Опять спрашивали: «Что еще больше есть в тебе? Не поклепал
ли, не утаил ли кого?» – но он уже ничего не отвечал.
Подняли на дыбу. Сколько дано было плетей, никто не знал –
били без счета.
После первых ударов он вдруг затих, перестал стонать и охать,
только все члены напряглись и вытянулись, как будто окоченели. Но
сознание, должно быть, не покидало его. Взор был ясен, лицо спокойно, хотя что-то было в этом спокойствии, от чего и самым привычным к виду страданий становилось жутко.
– Нельзя больше бить, ваше величество! – говорил Блюментрост на ухо царю. – Умереть может. И бесполезно. Он уже ничего
не чувствует: каталепсия…
– Что? – посмотрел на лейб-медика царь с удивлением.
– Каталепсия – это такое состояние… – начал тот объяснять
по-немецки.
– Сам ты каталепсия, дурак! – оборвал его Петр и отвернулся.
Чтобы перевести дух, палач остановился на минуту.
– Чего зеваешь? Бей! – крикнул царь.
Палач опять принялся бить. Но царю казалось, что он уменьшает силу ударов нарочно, жалея царевича. Жалость и возмущение чудилось Петру на лицах всех окружающих.
– Бей же, бей! – вскочил он и топнул ногою в ярости; все посмотрели на него с ужасом: казалось, что он сошел с ума.
– Бей во всю, говорят! Аль разучился?
– Да я и то бью. Как еще бить-то? – проворчал себе под нос
Кондрашка и опять остановился. – По-русски бьем, у немцев не
427
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
учились. Мы люди православные. Долго ли греха взять на душу? Немудрено забить и до смерти. Вишь, чуть дышит, сердечный. Не скотина чай, – тоже душа христианская!
Царь подбежал к палачу.
– Погоди, чертов сын, ужо самого отдеру, так научишься!
– Ну что ж, государь, поучи – воля твоя! – посмотрел тот на
царя исподлобья угрюмо.
Петр выхватил плеть из рук палача. Все бросились к царю, хотели
удержать его, но было поздно. Он замахнулся и ударил сына изо всей силы.
Удары были неумелые, но такие страшные, что могли переломить кости.
Царевич обернулся к отцу, посмотрел на него, как будто хотел что-
то сказать, и этот взор напомнил Петру взор темного Лика в терновом
венце на древней иконе, перед которой он когда-то молился Отцу
мимо Сына и думал, содрогаясь от ужаса: «Что это значит – Сын
и Отец?» И опять, как тогда, словно бездна разверзлась у ног его, и оттуда повеяло холодом, от которого на голове его зашевелились волосы.
Преодолевая ужас, поднял он плеть еще раз, но почувствовал на
пальцах липкость крови, которой была смочена плеть, и отбросил ее
с омерзением.
Все окружили царевича, сняли с дыбы и положили на пол.
Петр подошел к сыну.
Царевич лежал, закинув голову; губы полуоткрылись, как будто с улыб-
кою, и лицо было светлое, чистое, юное, как у пятнадцатилетнего мальчика. Он смотрел на отца по-прежнему, словно хотел ему что-то сказать.
Петр стал на колени, склонился к сыну и обнял голову его.
– Ничего, ничего, родимый! – прошептал царевич. – Мне хоро-
шо, все хорошо. Буди воля Господня во всем.
Отец припал устами к устам его. Но он уже ослабел и поник на
руках его; глаза помутились, взор потух.
Петр встал, шатаясь.
– Умрет? – спросил он лейб-медика.
– Может быть, до ночи выживет, – ответил тот.
Все подбежали к царю и повлекли его вон из палаты.
Петр вдруг весь опустился, ослабел, присмирел и стал послушен,
как ребенок: шел, куда вели, делал, что хотели.
В сенях застенка Толстой, заметив, что у царя руки в крови, велел
подать рукомойник. Он стал покорно умываться. Вода порозовела.
428
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Его вывели из крепости, усадили в шлюпку и отвезли во дворец.
Толстой и Меншиков не отходили от царя. Чтобы занять и развлечь, говорили о посторонних делах. Он слушал спокойно, отвечал
разумно. Давал резолюции, подписывал бумаги. Но потом не мог
вспомнить того, что делал тогда, как будто провел все это время во сне
или в обмороке. О сыне сам не заговаривал, точно забыл о нем вовсе.
Наконец, в шестом часу вечера, когда донесли Толстому и Меншикову, что царевич при смерти, они должны были напомнить
о нем государю. Тот выслушал рассеянно, как будто не понимал,
о чем говорят. Однако сел опять в шлюпку и поехал в крепость.
Царевича перенесли из пыточной палаты в каземат на прежнее
место. Он уже не приходил в себя.
Государь и министры пошли в комнату умирающего. Когда узнали, что он не причащался, то захлопотали, забегали с растерянным видом. Послали за соборным протопопом, о. Георгием. Он
прибежал, запыхавшись, с таким же испуганным видом, как у всех,
торопливо вынул из дароносицы запасные Дары, совершил глухую
исповедь, пробормотал разрешительные молитвы, велел приподнять голову умирающего, поднес потир и лжицу к самым губам его.
Но губы были сжаты; зубы крепко стиснуты. Золотая лжица ударялась о них и звенела в трепетной руке о. Георгия. На плат спадали
капли крови. На лицах у всех был ужас.
Вдруг в бесчувственном лице Петра промелькнула гневная мысль.
Он подошел к священнику и сказал:
– Оставь! Не надо.
И царю показалось, или только почудилось, что умирающий
улыбнулся ему последнею улыбкою.
В тот же самый час, как вчера, на том же самом месте, у изголовья царевича, солнце осветило белую стену. Белый как лунь старичок держал в руках чашу, подобную солнцу.
Солнце потухло. Царевич вздохнул, как вздыхают засыпающие дети.
Лейб-медик пощупал руку его и сказал что-то на ухо Меншикову. Тот перекрестился и объявил торжественно:
– Его высочество, государь царевич Алексей Петрович преставился.
Все опустились на колени, кроме царя. Он был неподвижен.
Лицо его казалось мертвее, чем лицо умершего.
429
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
VIII
«В России когда-нибудь кончится все ужасным бунтом, и самодер-
жавие падет, ибо миллионы вопиют к Богу против царя», – писал ганноверский резидент Вебер из Петербурга, извещая о смерти царевича.
«Кронпринц скончался не от удара, как здесь утверждают, а от
меча или топора, – доносил резидент императорский, Плейер. –
В день его смерти никого не пускали в крепость, и перед вечером заперли ее. Голландский плотник, работавший на новой башне собора
и оставшийся там на ночь незамеченным, вечером видел сверху, близ
пыточного каземата, головы каких-то людей и рассказал о том своей
теще, повивальной бабке голландского резидента. Тело кронпринца
положено в простой гроб из плохих досок; голова несколько прикрыта,
а шея обвязана платком со складками, как бы для бритья».
Голландский резидент Яков де Би послал донесение Генераль-
ным Штатам, что царевич умер от растворения жил и что в Петербурге опасаются бунта.
Письма резидентов, вскрываемые в почтовой конторе, пред-
ставлялись царю. Якова де Би схватили, привели в посольскую канцелярию и допрашивали «с пристрастием». Взяли за караул и голландского плотника, работавшего на Петропавловском шпице,
и тещу его, повивальную бабку.
В опровержении этих слухов, послано от имени царя русским
резидентам при чужеземных дворах составленное Шафировым,
Толстым и Меншиковым известие о кончине царевича:
«По объявлении сентенции суда сыну нашему, мы, яко
отец, боримы были натуральным милосердия подвигом с одной стороны, попечением же должным о целости и впредь будущей безопасности государства нашего с другой, – и не могли
еще взять в сем многотрудном и важном деле своей резолюции.
Но всемогущий Бог, восхотев чрез Собственную волю и праведным Своим судом, по милости Своей, нас от такого сумнения
и дом наш, и государство от опасности и стыда освободити,
пресек вчерашнего дня (писано июня в 27 день) его, сына нашего
Алексея, живот, по приключившейся ему, при объявлении оной
сентенции и обличении его столь великих против нас и всего
430
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]