Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Емельян смотрел в глаза Тихону, усмехаясь двусмысленно, а тот испытывал от этих слов учителя такое чувство, как от кружения пляски:
точно летел и не знал, куда летит, вверх или вниз, к Богу или к черту.
Однажды Матушка в конце радения, на Вербной неделе, раздала
всем пучки вербы и святые жгутики, свернутые из узких полотенец.
Братья спустили рубахи по пояс, сестры – сзади тоже по пояс,
а спереди по груди, и пошли кругом, ударяя себя розгами и святыми жгутиками, одни с громкой песней:
Богу порадейте,
Плотей не жалейте!
Богу послужите,
Марфу не щадите!
Другие с тихим свистом:
Хлыщу, хлыщу,
Христа ищу!
Били себя также завернутыми в тряпки железными ядрами, подобием пращей; резались ножами, так что кровь текла, и, глядя на
Батюшку, кликали:
– Эвá-эвó! Эвá-эвó!
Тихон ударял себя жгутиком, и, под ласковым взором Акулины
Мокеевны, которая, казалось ему, глядит на него, на него одного,
боль от ударов была чем острее, тем сладостней. Все тело истаивало
от сладости, как воск от огня, и он хотел бы истаять, сгореть до конца перед Матушкой, как свеча перед образом.
Вдруг свечи стали гаснуть, одна за другой, как будто потушенные вихрем пляски. Погасли все, наступила тьма – и так же, как
некогда в срубе самосожженцев, в ночь перед Красною Смертью,
послышались шепоты, шорохи, шелесты, поцелуи и вздохи любви.
Тела с телами сплетались, как будто во тьме шевелилось одно исполинское тело со многими членами. Чьи-то жадные цепкие руки
протянулись к Тихону, схватили, повалили его.
451
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Тишенька, Тишенька, миленький, женишок мой, Христосик
возлюбленный! – услышал он страстный шепот и узнал Матушку.
Ему казалось, что какие-то огромные насекомые, пауки и паучи-
хи, свившись клубом, пожирают друг друга в чудовищной похоти.
Он оттолкнул Матушку, вскочил, хотел бежать. Но с каждым ша-
гом наступал на голые тела, давил их, скользил, спотыкался, падал,
опять вскакивал. А жадные цепкие руки хватали, ловили, ласкали
бесстыдными ласками. И он слабел и чувствовал, что сейчас ослабеет
совсем, упадет в это страшное общее тело, как в теплую темную
тину – и вдруг перевернется все, верхнее сделается нижним, нижнее – верхним – и в последнем ужасе будет последний восторг.
С отчаянным усилием рванулся, добрался до двери, схватился за
ручку замка, но не мог отпереть: дверь была заперта на ключ. Упал
на пол в изнеможении. Тут было меньше тел, чем на середине горницы, и его на минуту оставили в покое.
Вдруг опять чьи-то худенькие, маленькие, точно детские, руки
прикоснулись к нему. Послышался косноязычный лепет Марьюшки-дурочки, которая старалась что-то сказать и не могла. Наконец
он понял несколько слов:
– Пойдем, пойдем… Выведу… – лепетала она и тащила его за
руку. Он почувствовал в руке ее ключ и пошел за нею.
Вдоль стен, где было свободнее, она провела его к углу с образами.
Здесь наклонилась и его заставила нагнуться, приподняла висевшую
перед образом Еммануила парчовую пелену, нащупала дверцу, вроде
люка в погреб, отперла, шмыгнула в щель проворно, как ящерица,
и ему помогла пролезть. Подземным ходом вышли они на знакомую
Тихону лестницу. Поднявшись по ней, вошли в большую горницу, которая служила для переодевания. Луна глядела в окна. По стенам висели белые радельные рубахи, похожие, в лунном свете, на призраки.
Когда Тихон вздохнул свежим воздухом, увидел в окне голубой
искрящийся снег и звезды, – такая радость наполнила душу его, что
он долго не мог прийти в себя, только пожимал худенькие детские
руки Марьюшки.
Теперь только заметил он, что она уже не беременна, и вспом-
нил, что на днях ему сказывал Митька, будто бы родила она мальчика, который объявлен Христосиком, потому что зачат от самого Ба-
452
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
тюшки, по наитию Духа: «Не от крови-де, не от хотения плоти, не
от хотения мужа, но от Бога родился».
Марьюшка усадила на лавку Тихона, сама села рядом с ним
и опять с неимоверным усилием начала ему говорить что-то. Но,
вместо слов, выходило бормотание, мычание, в котором он, сколько
ни вслушивался, ничего не мог понять. Наконец, убедившись, что он
ее не поймет, умолкла и заплакала. Он обнял ее, положил голову ее
к себе на грудь и стал тихонько гладить волосы, мягкие и светлые,
как лен в лунном луче. Она вся дрожала, и ему казалось, что в руках
его бьется пойманная птичка.
Наконец, подняла на него свои большие влажные глаза, темноголубые, как васильки под росою, улыбнулась сквозь слезы, чутко
насторожилась, как будто прислушиваясь, вытянула шею, длинную,
тонкую, как стебель цветка, и вдруг детским, ясным как серебро, голоском, каким певала на радениях, не то зашептала, не то запела
ему на ухо – и тотчас перестала заикаться, слова сделались внятными в этом полупении, полушепоте:
– Ох, Тишенька, ох, Тишенька, спаси меня от лишенька! Убьют
они, убьют Иванушку!..
– Какого Иванушку!..
– А сыночек-то мой, мальчик мой бедненький…
– Зачем убивать? – усумнился Тихон, которому слова ее казались бредом.
– Чтобы кровью живой причаститься, – шепнула Марьюшка,
прижимаясь к нему с беспредельным ужасом. – Для того-де, говорят, Христосик и рождается. Агнец пренепорочный, чтоб заклатися
и датися в снедь верным. Не живой, будто, младенец, а только видение, иконка святая, плоть нетленная – ни страдать, ни умереть не
может… Да врут они все, окаянные! Я знаю, Тишенька: мальчик
мой – живенький. И не Христосик он, а Иванушка… Родненький
мой! Никому не отдам, сама пропаду, а его не отдам… Тишенька, ох,
Тишенька, спаси меня от лишенька!..
Опять речь ее стала невнятною. Наконец она умолкла, склонилась головой на плечо его и не то забылась, не то задремала.
Наступило утро. За дверью послышались шаги. Марьюшка
встрепенулась, готовясь бежать. Они попрощались, перекрестили
друг друга, и Тихон обещал ей, что защитит Иванушку.
453
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Дурочка! – успокаивал он себя. – Сама не знает, что говорит.
Должно быть, померещилось.
На Страстной Четверг назначено было радение. По неясным на-
мекам Тихон догадывался, что на этом радении совершится великое таинство – уж не то ли, о котором говорила Марьюшка? – думал он с ужасом. Искал ее, хотел посоветоваться, что делать, но она
пропала. Может быть, ее нарочно спрятали. На него нашло оцепенение бреда. Он почти не мог думать о том, что будет. Если бы не
Марьюшка, – бежал бы тотчас.
В Страстной Четверг, около полуночи, как всегда, поехали на
радение.
Когда Тихон вошел в Сионскую горницу и оглянул собрание,
ему показалось, что все в таком же ужасе и оцепенении бреда, как
он. Словно не по своей воле делали то, что делали.
Матушки не было.
Вошел Батюшка. Лицо его было мертвенно-бледное, необычай-
но-прекрасное, напомнило Тихону виденное им в собрании древностей у Якова Брюса на резных камнях и камеях изображение
бога Вакха-Диониса.
Началось радение. Никогда еще не кружился так бешено белый
смерч пляски. Как будто летели, гонимые ужасом, белые птицы
в белую бездну.
Чтобы не внушить подозрений, Тихон тоже плясал. Но старался
не поддаться опьянению пляски. Часто выходил из круга, присаживался на лавку, как будто для отдыха, следил за всеми и думал об
Иванушке.
Уже приходили в исступление, уже не своими голосами вскри-
кивали: «Накатил!»
Тихон, как ни боролся, чувствовал, что слабеет, теряет над собою
власть. Сидя на лавке, судорожно хватался за нее руками, чтобы не
сорваться и не улететь в этом бешеном смерче, который кружился
быстрее, быстрее, быстрее. Вдруг также вскрикнул не своим голосом – и на него накатило, подняло, понесло, закружило.
Последний страшный общий вопль:
– Эвá-эвó!
454
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
И вдруг все остановились, пали ниц, как громом пораженные, закрыв лица руками. Белые рубахи покрыли пол, как белые
крылья.
– Се, Агнец непорочный приходит заклатися и датися в снедь
верным, – в тишине раздался из подполья голос Матушки, глухой и таинственный, как будто говорила сама «Земля-Земля, Мати сырая».
Царица вышла оттуда, держа в руках серебряную чашу, вроде небольшой купели, с лежавшим в ней на свитых белых пеленах голым
младенцем. Он спал: должно быть, напоили сонным зельем. Множество горящих восковых свечей стояло на тонком деревянном обруче,
прикрепленном спицами к подножию купели, так что огни приходились почти в уровень с краями чаши и озаряли младенца ярким светом. Казалось, он лежит внутри купавы с огненным венчиком.
Царица поднесла купель к Царю, возглашая:
– Твоя от Твоих Тебе приносяща за всех и за вся.
Царь осенил младенца трижды крестным знамением.
– Во имя Отца, и Сына, и Духа Святого.
Потом взял его на руки и занес над ним нож.
Тихон лежал, как все, ничком, закрыв лицо руками.
Но глядел одним глазом сквозь пальцы украдкою и видел все.
Ему казалось, что тело Младенца сияет, как солнце, что это не Иванушка, а таинственный Агнец, закланный от начала мира, и что
лицо того, кто занес над ним нож, как лицо Бога. И ждал он с непомерным ужасом и желал непомерным желанием, чтоб вонзился
нож в белое тело, и пролилась алая кровь. Тогда все исполнится, перевернется все – и в последнем ужасе будет последний восторг.
Вдруг младенец заплакал. Батюшка усмехнулся – и от этой усмешки лицо бога превратилось в лицо зверя.
«Зверь, дьявол, Антихрист!..» – блеснуло в уме Тихона. И внезапная, страшная, нездешняя тоска сжала ему сердце. Но в то же мгновение – словно кто-то разбудил его – он очнулся от бреда. Вскочил, бросился на Аверьянку Беспалого, схватил его за руку и остановил удар.
Все вскочили, устремились на Тихона и растерзали бы его, если
бы не послышался громовой стук в дверь. Ее ломали снаружи. Обе
половинки зашатались, рухнули, и в горницу вбежала Марьюшка,
а за нею люди в зеленых кафтанах и треуголках, со шпагами наголо:
это были солдаты. Тихону казались они ангелами Божьими.
455
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
В глазах его потемнело. Он почувствовал тяжесть в плече, поднял
к нему руку и нащупал что-то теплое, липкое: то была кровь; должно быть, в свалке ранили его ножом.
Он закрыл глаза и увидел красное пламя горящего сруба, крас-
ную смерть. Белые птицы летели в красном пламени. Он подумал:
«Страшнее, чем красная, белая смерть» – и лишился сознания.
II
Дело о еретиках разбиралось в новоучрежденном Св. Синоде.
По приговору суда, беглого казака Аверьянку Беспалого и род-
ную сестру его, Акулину, колесовали. Остальных били плетьми, рвали им ноздри, мужчин сослали на каторгу, баб – на прядильные
дворы и в монастырские тюрьмы.
Тихона, который едва не умер от раны в острожной больнице,
спас прежний покровитель, генерал Яков Вилимович Брюс. Он взял
его к себе в дом, вылечил и ходатайствовал за него у Новгородского
архиерея, Феофана Прокоповича. Феофан принял участие в Тихоне,
желая показать на нем пастырское милосердие к заблудшим овцам,
которое всегда проповедовал: «С противниками церкви поступать
надлежит с кротостью и разумом, а не так, как ныне, жестокими
словами и отчуждением». Хотел также, чтобы отречение Тихона от
ереси и принятие его в лоно православной церкви послужили примером для прочих еретиков и раскольников.
Феофан избавил его от плетей и от ссылки, взял к себе на покая-
ние и увез в Петербург.
В Петербурге архиерейское подворье находилось на Аптекар-
ском острове, на речке Карповке, среди густого леса. В нижнем жилье дома помещалась библиотека. Заметив любовь Тихона к книгам,
Феофан поручил ему привести в порядок библиотеку. Окна ее, выходившие прямо в лес, часто бывали открыты, потому что стояли жаркие летние дни, и тишина леса сливалась с тишиною книгохранилища, шелест листьев – с шелестом страниц. Слышался стук дятла,
кукованье кукушки. Видно было, как на лесную прогалину выходит
чета круторогих лосей, которых пригнали сюда с Петровского, тогда
еще совсем дикого, острова. Зеленоватый сумрак наполнял комнату.
Было свежо и уютно. Тихон проводил здесь целые дни, роясь в кни-
456
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
гах. Ему казалось, что он вернулся в библиотеку Якова Брюса и что все
эти четыре года скитаний – только сон.
Феофан был к нему добр. Не торопил возвращением в лоно православной церкви, только указал для прочтения, за недостатком
русского катехизиса, на нескольких немецких богословов и на досуге беседовал с ним о прочитанном, исправляя ошибки протестантов, согласно с учением церкви греко-российской. В остальное время давал ему свободу заниматься чем угодно.
Тихон опять принялся за математику. В холоде разума отдыхал
он от огня безумия, от бреда Красной и Белой смерти.
Перечитывал также философов – Декарта, Лейбница, Спинозу.
Вспоминал слова пастора Глюка: «Истинная философия, если отведать
ее слегка, уводит от Бога; если же глубоко зачерпнуть, приводит
к Нему».
Бог для Декарта был Первый Двигатель первой материи. Вселенная – машина. Ни любви, ни тайны, ни жизни – ничего, кроме
разума, который отражается во всех мирах, как свет в прозрачных
ледяных кристаллах. Тихону было страшно от этого мертвого Бога.
«Природа полна жизни, – утверждал Лейбниц в своей „Монадологии“. – Я докажу, что причина всякого движения – дух, а дух – живая
монада, которая состоит из идей, как центр из углов». Монады соединены предустановленной Богом гармонией в единое целое. «Мир – Божьи часы, horologium Dei». Опять, вместо жизни – машина, вместо
Бога – механика, – подумал Тихон, и опять ему стало страшно.
Но всех страшнее, потому что всех яснее, был Спиноза. Он договаривал то, что другие не смели сказать. «Утверждать воплощение
Бога в человеке – так же нелепо, как утверждать, что круг принял
природу треугольника или квадрата. Слово стало плотью – восточный оборот речи, который не может иметь никакого значения для
разума. Христианство отличается от других исповеданий не верою, не
любовью, не какими-либо иными дарами Духа Святого, а лишь тем,
что своим основанием делает чудо, то есть невежество, которое есть
источник всякого зла, и таким образом, самую веру превращает в суеверие». Спиноза обнаружил тайную мысль всех новых философов:
или со Христом – против разума; или с разумом – против Христа.
Однажды Тихон заговорил о Спинозе с Феофаном.
457
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Оной философии основание глупейшее показуется, – объявил
архиерей с презрительной усмешкою, – понеже Спиноза свои умствования из единых скаредных контрадикций
вами прелестными и чвановатыми ту свою глупость покрыл…
Тихона эти ругательства не убедили и не успокоили.
Не нашел он помощи и в сочинениях иностранных богословов,
которые опровергали всех древних и новых философов с такою же
легкостью, как русский архиерей Спинозу.
Иногда Феофан давал Тихону переписывать бумаги по делам
Св. Синода. В присяге Духовного Регламента его поразили слова:
«Исповедую с клятвою крайнего Судию духовные сея коллегии
быти Самого Всероссийского Монарха, Государя нашего Всемилостивейшего». Государь – глава церкви; государь – вместо Христа.
«Magnus ille Leviathan, quae Civitas appelatur, offi cium artis est
et Homo artifi cialis. Великий оный Левиафан, государством именуемый, есть произведение искусства и Человек искусственный», –
вспомнил он слова из книги «Левиафан» английского философа Гоббса, который также утверждал, что церковь должна быть частью
государства, членом великого Левиафана, исполинского Автомата –
не той ли Иконы зверя, созданной по образу и подобию самого богазверя, о которой сказано в Апокалипсисе?
Холод разума, которым веяло на Тихона от этой мертвой церк-
ви мертвого Бога, становился для него таким же убийственным, как
огонь безумия, огонь Красной и Белой смерти.
Уже назначили день, когда должен был совершиться торже-
ственно в Троицком соборе обряд миропомазания над Тихоном
в знак его возвращения в лоно православной церкви.
Накануне этого дня собрались на Карповском подворье к ужи-
ну гости.
Это было одно из тех собраний, которые Феофан в своих ла-
тинских письмах называл noctes atticae – аттические ночи. Запивая соленую и копченую архиерейскую снедь знаменитым пивом
о. эконома Герасима, беседовали о философии, о «делах естества»
и «уставах натуры», большею частью в вольном, а по мнению некоторых, даже «афейском» духе.
1
сплел и только сло-
1
Возражения, противоречия (лат. contradictio).
458
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Тихон, стоя в стеклянной галерее, соединявшей библиотеку со
столовой, слушал издали эту беседу.
– Распри о вере между людьми умными произойти не могут,
понеже умному до веры другого ничто касается и ему все равно –
лютор ли, кальвин ли или язычник, либо не смотрит на веру, но на
поступки и нрав, – говорил Брюс.
– Uti boni vini nоn est quaerenda regio, sic пес boni viri religio et
patria. Как о происхождении доброго вина, так о вере и отечестве
доброго мужа пытать не следует, – подтвердил Феофан.
– Запрещающие философию суть либо самые невежды, либо
попы злоковарные, – заметил Василий Никитич Татищев, президент берг-коллегии.
Ученый иеромонах о. Маркелл доказывал, что многие жития
святых в истине оскудевают.
– Много наплутано, много наплутано! – повторял он знаменитое слово Федоски.
– В наше время чудес не бывает, – согласился с иеромонахом
доктор Блюментрост.
– На сих днях, – с тонкой усмешкой заговорил Петр Андреевич
Толстой, – случилось мне быть у одного приятеля, где видел я двух
гвардии унтер-офицеров. Они имели между собою большое прение:
один утверждал, другой отрицал бытие Божие. Отрицающий кричал: «Нечего пустяки молоть, а Бога нет!» Я вступился и спросил: «Да
кто тебе сказал, что Бога нет?» – «Подпоручик Иванов вчера на Гостином дворе!» – «Нашел и место!»
Все смеялись, всем было весело. А Тихону – жутко.
Он чувствовал, что люди эти начали путь, который нельзя не
пройти до конца, и что, рано или поздно, дойдут они до того же
в России, до чего уже дошли в Европе: или со Христом – против разума, или с разумом – против Христа.
Он вернулся в библиотеку, сел у окна, рядом со стеною, уставленной ровными рядами книг в одинаковых кожаных и пергаментных переплетах, взглянул на ночное, белое, над черными
елями, пустое, мертвое, страшное небо и вспомнил слова Спи нозы:
Между Богом и человеком так же мало общего, как между созвездием Пса и псом, лающим животным. Человек может любить
Бога, но Бог не может любить человека.
459
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Казалось, что там, в этом мертвом небе – мертвый Бог, который
не может любить. Уж лучше бы знать, что совсем нет Бога. А может
быть, и нет? – подумал он и почувствовал тот же самый ужас, как
тогда, когда Иванушка заплакал, а поднявший над ним нож Аверьян усмехнулся.
Тихон упал на колени и начал молиться, глядя на небо, повторяя
одно только слово:
– Господи! Господи! Господи!
Но молчание было в небе, молчание в сердце. Беспредельное
молчание, беспредельный ужас.
Вдруг, из последней глубины молчания Кто-то ответил – сказал,
что надо делать.
Тихон встал, пошел в свою келью, вытащил из-под кровати
укладку, вынул из нее свой страннический старый подрясник, кожаный пояс, четки, скуфейку, образок св. Софии Премудрости Божией, подаренный Софьей; снял с себя кафтан и все остальное немецкое платье, надел вынутое из укладки, навязал на плечи котомку,
взял в руки палку, перекрестился и никем не замеченный вышел из
дома в лес.
На следующее утро, когда пора было идти в церковь для совер-
шения обряда миропомазания, Тихона стали искать. Долго искали,
но не нашли. Он пропал бесследно, точно в воду канул.
III
По преданию, апостол Андрей Первозванный, прибывший из
Киева в Новгород, приплыл в ладье к острову Валааму на Ладожском озере и водрузил здесь каменный крест. Задолго до крещения
Руси, два инока, преподобные Сергий и Герман, придя на Русь от
стран восточных, устроили на Валааме святую обитель.
С той поры теплилась вера Христова на диком севере, как лам-
пада в полуночной тьме.
Шведы, овладев Ладожским озером, разоряли Валаамскую оби-
тель много раз. В 1611 году разорили ее так, что не осталось камня
на камне. Целое столетие остров был в запустении. Но в 1715 году
царь Петр дал указ о возобновлении древней обители. Построена
была маленькая деревянная церковь, во имя Преображения Го-
460
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]