Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Пьянство Бахусово да будет с тобою, затмевающее и дрожащее, и валяющее, и безумствующее, во все дни жизни твоей!
Кардиналы возвели папу на амвон и облачили его в ризы – шутовское подобие саккоса, омофора, эпитрахили, набедренника с вышитыми изображениями игральных костей, карт, бутылок, табачных трубок, голой Венус и голого Еремки – Эроса. На шею
надели ему, вместо панагии, глиняные фляги с колокольчиками.
Вручили книгу-погребец со склянками различных водок, и крест из
чубуков. Помазали крепким вином голову и около очей «образом
круга»:
– Так да будет кружиться ум твой, и такие круги разными видами да предстанут очам твоим от сего дня во все дни живота твоего!
Помазали также обе руки и четыре пальца, которыми чарка
приемлется:
– Так да будут дрожать руки твои во все дни жизни твоей!
В заключение архижрец возложил ему на голову жестяную митру:
– Венец мглы Бахусовой да будет на главе твоей! Венчаю аз пьяный сего нетрезвого –
Во имя всех пьяниц,
Во имя всех стекляниц,
Во имя всех дураков,
Во имя всех шутов,
Во имя всех вин,
Во имя всех пив,
Во имя всех бочек,
Во имя всех ведер,
Во имя всех табаков,
Во имя всех кабаков –
Яко жилища отца нашего Бахуса.
Аминь!
Возгласили:
– Аксиос! Достоин!
Потом усадили папу на трон из бочек. Над самой головой его
висел маленький серебряный Вакх верхом на бочке. Наклонив ее,
папа мог цедить водку в стакан или даже прямо в рот.
351
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Не только члены собора, но и все прочие гости подходили к его
святейшеству по очереди, кланялись ему в ноги, принимали, вместо
благословения, удар по голове свиным пузырем, обмоченным в водке,
и причащались из огромной деревянной ложки перцовкою.
Жрецы пели хором:
– О, честнейший отче Бахус, от сожженной Семелы рожден-
ный, в Юпитеровом недре взрощенный, изжатель виноградного веселия! Просим тя со всем сим пьянейшим собором: умножи и настави стопы князя – папы вселенского, во еже тещи вслед тебе.
И ты, всеславнейшая Венус…
Следовали непристойные слова.
Наконец, сели за стол. Против князя-папы Феофан Прокопович,
рядом с ним Петр, тут же Федоска, против Петра царевич.
Царь заговорил с Феофаном про только что полученные вести
о многотысячных самосожжениях раскольников в лесах Керженских и Чернораменских за Волгою. Пьяные песни и крики шутов
мешали беседе.
Тогда, по знаку царя, жрецы прервали песнь Бахусу, все притихли
и в этой внезапно наступившей тишине раздался голос Феофана:
– О, окаянные сумасброды, неистовые страдальцы! Ненасыт-
ною похотью жаждут мучения, волей себя передают сожжению,
мужественно в пропасть адскую летят и другим путь показуют.
Мало таких называть бешеными: есть некое зло, равного себе не
имеющее имени! Да отвержет их всяк и поплюет на них…
– Что же делать? – спросил Петр.
– Объяснить надлежит увещанием, ваше величество, что не вся-
кое страдание, но только законно бываемое богоугодно есть. Ибо не
просто глаголет Господь: блаженны изгнанные, но: блаженны из-
гнанные правды ради. Такового же, правды ради, гонения никогда
в Российском, яко православном, государстве опасаться не подобает, понеже то и быть не может…
– Увещания! – злобно ухмыльнулся опальный Федоска. – Прой-
мешь их, небось, увещаниями! Сокрушить бы челюсти отступникам! Ибо, ежели в церкви ветхозаветной повелено убивать непокорных, тем паче в новой благодати – понеже там образы, здесь же
истина. Самим еретикам полезно умереть, и благодеянье им есть,
когда их убивают: чем более живут, тем более согрешают, множай-
352
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
шие прелести изобретают, множайших развращают. А руками
убить грешника или молитвою – едино есть.
– Не подобает сего, – возразил Феофан спокойно, не глядя на Федоску. – Таковыми лютостями более раздражается, нежели преклоняется сердце мучимых. Обращать должно к церкви святой не страхом
и принуждением, но прямой евангельской любви проповеданием.
– Истинно так, – согласился Петр. – Совести человеческой
приневоливать не желаем и охотно оставляем каждому пещись
о блаженстве души своей. По мне, пусть веруют, чему хотят, и если
уж нельзя обратить их рассудком, то, конечно, не пособят ни меч,
ни огонь. А за глупость мучениками быть – ни они той чести, ни государство пользы не будет иметь.
– Потихоньку да полегоньку – глядишь, все и уладится, – подхватил Феофан. – Однако же, – прибавил он вполголоса, наклонившись
к царю, – постановить бы двойной оклад с раскольщиков, дабы под тесноту штрафов удобнее к церкви святой присоединить заблудших. Также и при наказании оных, буде возможно, явную вину сыскать, кроме
раскола, – таковых, бив кнутом и ноздри рвав, ссылать на галеры, по
закону, а буде нет причины явной, поступать по указу словесному…
Петр молча кивнул головой. Царь и архиерей понимали друг друга.
Федоска хотел что-то сказать, но промолчал, только ехидная усмешка скривила его маленькое личико – мордочку летучей мыши –
и весь он съежился, пришипился, позеленел, точно ядом налился, от
злости. Он понимал, что значит «поступать по указу словесному». Питирим, епископ, посланный на Керженец для увещания раскольников,
доносил недавно царю: «зело жестоко пытаны и рваны, даже внутренностям их являтися». И царь в указах своих запрещал возбранять о.
Питириму «в сем его равноапостольном подвиге». Любовь – на словах,
а на деле, как жаловались раскольники, «немые учителя в застенках
у дыб стоят; вместо Евангелия, кнутом просвещают; вместо апостола,
огнем учат». Это, впрочем, и была та «духовная политика – диссимуляция», которую проповедовал сам Федоска. Но Феофан перехитрил его,
и он чувствовал, что песенка его спета.
– Да не диво то, – продолжал архиерей опять громко, во всеуслышание, – что мужики грубые, невежды крайние, так заблуждая, беснуются. Воистину же диво есть, что и в высоком звании шляхетском,
среди самих слуг царских, мудрецы обретаются некие, смиренники
353
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
мрачные, что злее раскольщиков. До того пришло, что уже самые
бездельные в дело, да в дело мерзкое и дерзкое! Уже и дрожжи
народа, души дешевые, люди, ни к чему иному, токмо к поядению
чужих трудов рожденные – и те на царя своего, и те на Христа
Господня!
Да вам, когда хлеб ядите, подобало бы удивляться и говорить: от-
куда нам сие? Возобновилась повесть о царе Давиде, на кого слепые
и хромые бунт подняли. Монарх наш благоверный, сколько Россию
пользовавший, коего промыслом славу и беспечалие все получили, сам
имя хульное и житие многобедное имеет. И когда трудами тяжкими
сам себе безвременную старость привлекает, когда за целость отечества, вознерадев о здравии своем, как бы скороходным бегом, сам спешит к смерти, – тогда возмнилося неким – долго живет!
О, скорбь, о, стыд России! Остережемся, дабы не выросла в мире
сия притча о нас: достоин-де царь такого царства, да не стоит народ
такого царя.
Когда Феофан умолк, заговорил Петр:
– Богу известны сердце и совесть моя, сколько блага желаю от-
ечеству. Но враги демонские пакости деют. Едва ли кто из государей
сносил столько бед и напастей, как я. Говорят чужестранцы, что
я управляю рабами. Но англинская вольность здесь не у места – что
к стене горох. Надлежит знать народ, как оным управлять. Труден
разбор невинности моей тому, кто всего дела не знает. Един Бог
зрит правду. Он мой Судия…
Никто не слушал царя. Все были пьяны.
Он умолк, не кончив, сделал знак – и жрецы снова затянули
песнь Бахусову; шуты загалдели; хор – весна – засвистел разными
птичьими высвистами, от соловья до малиновки, так пронзительно,
что стены отражали звук.
Все было, как всегда. Также опивались, обжирались до бесчув-
ствия. Почтенные сановники дрались, таскали друг друга за волосы
и потом, помирившись, сваливались вместе под стол. Князь, Шаховской, кавалер потешного ордена Иуды, принимал за деньги пощечины. Старому боярину, который отказался пить, вливали водку в рот
воронкою. Князя-папу рвало с высоты престола на парики и кафтаны
сидевших внизу. Пьяная баба-шутиха, князь-игуменья Ржевская плясала, бесстыдно задравши подол, и пела хриплым голосом:
354
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Шинь-пень, шиваргань!
Эх, раз, по два-раз,
Расподмахивать горазд!
Ей присвистывали, притопывали так, что пыль стояла столбом:
Ой, жги! Ой, жги!
Все было, как всегда. Но Петр чувствовал скуку. Нарочно пил
как можно больше самой крепкой английской водки – pepper and
brandy, чтобы поскорей опьянеть, но хмель не брал его. Чем больше
пил, тем становилось скучнее. Вставал, садился, опять вставал, бродил между телами пьяных, лежавших на полу, как тела убитых на
поле сражения, и не находил себе места. Что-то подступало к сердцу тошнотою смертною. Убежать бы или разогнать всю эту сволочь!
Когда же со смрадною мглою и тусклым светом догоревших
свечей смешался холодный свет зимнего утра, человеческие лица
сделались еще страшнее, еще более похожи на звериные морды или
чудовищные призраки.
Взор Петра остановился на лице сына.
Царевич был пьян. Лицо мертвенно-бледно; длинные жидкие
пряди волос прилипли к потному лбу; глаза осоловели; нижняя губа
отвисла; пальцы, которыми держал он полную рюмку, стараясь не
расплескать вина, тряслись, как у пропойцы.
– Винцо не пшеничка – прольешь, не подклюешь! – бормотал
он, поднося рюмку ко рту.
Проглотил, поморщился, крякнул и, желая закусить моченым
рыжиком, долго и тщетно тыкал вилкою в скользкий гриб – так
и не поймал его, бросил, сунул в рот мякиш черного хлеба и начал
жевать медленно.
– Друг ты мой сердешный, пьян я? Скажи мне правду, пьян
я? – приставал он к сидевшему рядом Толстому.
– Пьян, пьян! – согласился Толстой.
– Ну, вот то-то и есть, – заплетающимся языком продолжал царевич. – Мне ведь что? Покуда чарки не выпил, так его и хоть бы
и век не было. А как выпил одну, то и пропал. Сколько ни подноси,
не откажусь. Хорошо еще, что я во хмелю-то угож…
355
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Он захихикал пьяным смешком и вдруг посмотрел на отца.
– Батя, а, батя! Что ты такой скучный? Поди-ка сюда, выпьем
вместе. Я тебе спою песенку. Веселее будет, право!
Улыбнулся отцу, и в этой улыбке было прежнее, милое, детское.
«Совсем дурачок, блаженненький! Ну, как такого казнить?» –
подумал Петр, и вдруг дикая, страшная, лютая жалость вгрызлась
ему в сердце, как зверь.
Он отвернулся и сделал вид, что слушает Феофана, который говорил
ему об учреждении Св. Синода. Но ничего не слышал. Наконец, подозвал денщика, велел подавать лошадей, чтобы тотчас ехать в Петербург,
и в ожидании опять пошел бродить, скучный, трезвый между пьяными.
Сам того не замечая – словно какая-то сила влекла их друг к другу –
подошел к царевичу, присел рядом за стол и снова отвернулся от него,
притворился, что занят беседою с князем Яковом Долгоруким.
– Батя, а, батя! – тихонько дотронулся царевич до руки отца. –
Да что ты такой скучный? Аль он тебя обижает? Осиновый кол ему
в горло – и делу конец!..
– Кто он? – обернулся Петр к сыну.
– А я почем знаю, кто? – усмехнулся царевич такою странною
усмешкою, что Петру стало жутко. – Знаю только, что вот теперь
ты настоящий, а тот, черт его знает кто, самозванец, что ли, зверь
проклятый, оборотень?..
– Что ты? – посмотрел на него отец пристально. – Ты бы, Алек-
сей, поменьше пил…
– И пить – помрешь, и не пить – помрешь; уж лучше же уме-
реть да пить! И тебе лучше: помру, казнить не надо!.. – захихикал он
опять, совсем как дурачок, и вдруг запел тихим-тихим, чуть слышным голосом, доносившимся будто издали:
356
Пойду, млада, тишком-лужком,
Тишком-лужком, бережочком,
Нарву, млада, синь цветочек,
Синь цветочек василечек.
Совью, млада, я веночек,
Пойду, млада, я на речку,
Брошу веночек вдоль по речке,
Задумаю про милого…
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Снилось мне, батя, намедни: сидит, будто бы, ночью в поле на
снегу Афрося, голая да страшная, точно мертвая, качает, баюкает
ребеночка, тоже, будто бы, мертвого, и поет, словно плачет, эту самую песенку.
Мой веночек тонет-тонет,
Мое сердце ноет-ноет.
Мой веночек потонет,
Меня милый покидает.
Петр слушал – и жалость, дикая, страшная, лютая, грызла ему
сердце, как зверь.
А царевич пел и плакал. Потом склонил голову на стол, опрокинув стакан с вином, – по скатерти разлилась красная, точно кровавая, лужа, – подложил руку под голову, закрыл глаза и заснул.
Петр долго смотрел на это бледное, как будто мертвое, лицо рядом с красною, словно кровавою, лужею.
Денщик подошел к царю и доложил, что лошади поданы.
Петр встал, последний раз взглянул на сына, наклонился к нему
и поцеловал его в лоб.
Царевич, не открывая глаз, улыбнулся отцу во сне такою нежною улыбкою, как бывало в детстве, когда он брал его к себе на
руки, сонного.
Царь вышел из палаты, где продолжалась попойка, никем не замеченный, сел в кибитку и поехал в Петербург.
КНИГА ДЕВЯТАЯ
КРАСНАЯ СМЕРТЬ
I
В лесах Ветлужских был скит раскольничий Долгие Мхи.
Непроходимые топи залили все дороги в тот скит. Летом едва пробирались в него по узеньким кладкам сквозь такие чащи, что и днем
в них было почти так же темно, как ночью; зимой – на лыжах.
357
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Предание гласило, будто бы трое старцев из лесов Олонец-
ких, с озера Толвуя, по разорении тамошних скитов никонианами,
следуя за чудотворной иконой Божией Матери, шедшей по воздуху,
пришли в те места, поставили малую хижину там, где икона опустилась на землю, и начали жить пустынным житием, пахать пашню копорюгою и, сожигая лес по кряжам, сеять под гарью. Братия сходилась к ним. Старцы завещали ей, умирая, все трое в тот же день и в
тот же час: «Живите тут, где мы бла гословили, детушки, хотя и много
ходите да ищете, такого места не найдете – тут сорока-ворона кашу
варила, и быть скиту большому».
Пророчество исполнилось: выросла в дебрях лесных обитель и рас-
цвела, как лилия райская, под святым покровом Богородицы.
«Чудо великое! – говорилось в скитском житии. – Светлая Рос-
сия потемнела, а мрачная Ветлуга воссияла, преподобными пустыня
наполнилась – налетели, яко шестокрылые».
Здесь, после долгих странствий по лесам Керженским и Черно-
раменским, поселился проповедник самосожжения, старец Корнилий с учеником своим, беглым школяром, стрелецким сыном, Тихоном Запольским.
Однажды июньскою ночью, вблизи Долгомшинской обители,
на крутом обрыве над Ветлугою, пылал костер. Пламя освещало
снизу ветви старой сосны с прибитой к стволу меднолитой поморской иконою. У огня сидели двое – молодая скитница Софья и послушник Тихон. Она ходила в лес за пропавшею телкою. Он возвращался от схимника из дальней пустыни, куда носил от старца
грамоту. Встретились на перекрестке двух тропинок, ночью поздно,
когда ворота обители были уже заперты, и решили вместе у огня
дождаться утра.
Софья, глядя на огонь, пела вполголоса:
358
Как возговорит сам Христос, Царь Небесный:
Не сдавайтесь вы, Мои светы,
Тому Змию седмиглаву.
Вы бегите в горы, вертепы,
Вы поставьте там костры большие,
Положите в них серы горючей,
Свои телеса вы сожгите.
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Пострадайте за Меня, Мои светы,
За Мою веру Христову,
Я за то вам, Мои светы,
Отворю райские светлицы
И введу вас в Царство Небесно,
И Сам буду с вами жить вековечно.
– Так-то, братец, – заключила девушка, посмотрев на Тихона
долгим взором. – Кто сожжется, тот и спасется. Добро всем погореть за любовь Сына Божьего!
Он молчал и, глядя на ночных мотыльков, кружившихся над
пламенем, падавших в него и сгоравших, вспоминал слова старца
Корнилия: «яко комары или мошки, чем больше их давят, тем больше пищат и в глаза лезут, так и русачки миленькие рады мучиться –
полками дерзают в огонь!»
– Что думаешь, братец? – опять заговорила девушка. – Аль боишься печи той? Дерзай, плюнь на нее, небось! В огне здесь мало потерпеть – аки оком мигнуть – так душа из тела и выступит! До печи
страх-от, а как в нее вошел, то и забыл все. Загорится, а ты и видишь
Христа и ангельские лики с Ним – вынимают душу из тела, а Христос-надежда Сам благословляет и силу ей дает божественную. И не
тяжка тогда уже бывает, но яко восперенна, туда же летает со ангелами, ровно птичка попархивает – рада, из темницы той, из тела вылетела. Вот пела до того, плакала: изведи из темницы душу мою исповедатися имени Твоему. Ну, а то выплакала. Темница та горит в печи,
а душа, яко бисер и яко злато чисто, возносится к Господу!..
В глазах ее была такая радость, как будто она уже видела то,
о чем говорила.
– Тиша, Тишенька миленький, аль тебе красной смерти не хочется? Аль боишься? – повторила вкрадчивым шепотом.
– Боюсь греха, Софьюшка! Есть ли воля Господня, чтоб жечься?
Божье ли то в нас, полно, не вражье ли?
– Где же деться? Нужда стала! – заломила она свои бледные, худенькие, совсем еще детские, руки.
– Не уйти, не укрыться от Змия ни в горах, ни в вертепах, ни
в пропастях земных. Отравил он своим богоборным ядом и землю,
и воду, и воздух. Все скверно, все проклято!
359
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Ночь была тиха. Звезды невинны, как детские очи. Опроки нутый
ущербный месяц лежал на черных верхушках елового леса. Внизу,
в болотном тумане, коростели скрипели усыпительно. Сосновый бор
дышал сухим теплом смолистой хвои. У самого костра лиловый колокольчик, освещенный красным пламенем, склонялся на стебель, как
будто кивал своей нежной и сонной головкою.
А мотыльки все летели, летели на огонь и падали, и сгорали.
Тихон смежил глаза, утомленные пламенем. Вспомнился ему лет-
ний полдень, запах елей, в котором свежесть яблок смешана с ладаном, лесная прогалина, солнце, пчелы над кашкой, ме дуницей и розовой липкой дремой; среди поляны ветхий по лусгнивший
голубец-крест, должно быть, над могилою святого отшельника. «Прекрасная мати пустыня!» – повторял он свой любимый стих. Исполнил, наконец, Господь его желание давнее – привел в «благоутишное
пристанище». Он стал на колени, раздвинул высокие травы, припал
к земле и целовал, и плакал, и молился:
Чудная Царица Богородица,
Земля, земля, Мати сырая!
И глядя на небо, твердил:
С небес сойдет Мати Всепетая,
Госпожа Владычица Богородица!
И земля, и небо были одно. В лике небесном, подобном солнцу,
Лик Жены огнезрачной, огнекрылой, Святой Софии Премудрости
Божией, он видел лик земной, который хотел и боялся узнать. Потом
встал, пошел дальше в лес. Куда и сколько времени шел, не помнит.
Наконец, увидел озеро, малое, круглое, как чаша, в крутых берегах,
поросших ельником и отражавшихся в воде, как в зеркале сплошными зелеными стенами. Вода, густая, как смола, зеленая, как хвоя, была
так тиха, что ее почти не видно было, и она казалась провалом в подземное небо. На камне у самой воды сидела скитница Софья. Он узнал и не узнал ее. Венок из белых купав на распущенных косах, черная скитская ряска приподнята, голые белые ноги в воде, глаза, как
у пьяной. И покачиваясь мерно, глядя на подземное небо, пела она
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]