Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей

предчувственным ужасом: «В то самое время, когда Ньютон сочинял свои Комментарии, – на другом конце мира, именно здесь, у нас, в Московии, дикие изуверы, которых называют раскольниками, со­чиняли тоже свои комментарии к Апокалипсису и пришли почти к таким же выводам, как Ньютон. Ожидая со дня на день кончины мира и второго пришествия, одни из них ложатся в гробы и сами себя отпевают, другие сжигаются. Так вот что, говорю я, всего любо­пытнее: в этих апокалипсических бреднях крайний Запад сходится с крайним Востоком и величайшее просвещение – с величайшим не­вежеством, что действительно, могло бы, пожалуй, внушить мысль, что конец мира приближается и что все мы скоро отправимся к чер­ту!» И новый, грозный смысл приобретало пророчество Ньютона: «Hypotheses nоn fungo! Я не сочиняю гипотез!» Как мотылек, летя­щий на огонь, комета упадет на солнце – и от этого падения солнеч­ный жар возрастет до того, что все на земле истребится огнем. В Пи­сании сказано: небеса с шумом прейдут, стихии же, разгоревшись, разрушатся, земля и все дела на ней сгорят. Тогда ис­полнятся оба пророчества – того, кто верил, и того, кто знал». При­помнилось ветхое, изъеденное мышами октаво из библиотеки Брюса, под номером 461, с безграмотной русскою надписью: «Лионардо Да­винчи трактат о живописном письме на немецком языке», и вложен­ный в книгу портрет Леонардо – лицо Прометея, или Симона Мага. И вместе с этим лицом – другое, такое же страшное – лицо исполи­на в кожаной куртке голландского шкипера, которого однажды встретил он в Петербурге на Троицкой площади у кофейного дома Четырех Фрегатов – лицо Петра, некогда столь ненавистное, а теперь вдруг желанное. В обоих лицах было что-то общее, как бы противо­положно-подобное: в одном – великое созерцание, в другом – вели­кое действие разума. И от обоих лиц веяло на Тихона таким же бла­годатным холодом, как от горных снегов на путника, изможденного зноем долин. «О физика, спаси меня от метафизики!» – вспомина­лось ему слово Ньютона, которое твердил, бывало, пьяный Глюк. В обоих лицах было единое спасение от огненного неба Красной Смерти – «земля, земля, Мати сырая».

Капитан Пырский, храбрый старый солдат, раненный при Пол­таве, считал разорение скитов «кляузной выдумкой долгогривой по­повской команды» и лучше пошел бы в самый жестокий огонь под шведа и турку, чем возиться с раскольниками. Они сжигались, а он был в ответе и получал выговоры: «Оному капитану и прочим свет­ским командирам такие непорядочные поступки воспретить, ибо по всему видно, что предали себя сожжению, видя от него, капита­на, страх». Он объяснил, что «раскольники не от страха, а от замер­зелости своей умирают, понеже надуты страшною злобою и весьма нас имеют отпадших от благочестия, и объявляют, что стоят даже до смерти и переменять себя к нынешнему обыкновению не бу­дут – столь надуты и утверждены в такой безделице». Но объясне­ний этих не слушали, и архиерейская канцелярия требовала: