Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Опять молчание: только коростели на болоте скрипели, да гдето далеко завыла собака. Падучая звезда сверкнула огненной дугою
по темному небу и рассыпалась искрами. Ему стало вдруг жутко,
как будто, в самом деле, стучался он в гроб к мертвецам.
– Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас! – произнес он
в третий раз.
Ставня на окне зашевелилась. Сквозь узкую щель блеснул огонек. Наконец, окно открылось медленно, и голова старца Корнилия
высунулась.
– Чего надобно? Что вы за люди и зачем пришли?
– По указу его величества, государя Петра Алексеевича, пришли
мы вас увещевать: объявили бы вы о себе, какого вы звания, чину
и роду, давно ли сюда в лес пришли и с какими отпусками из домов
своих вышли, и по каким указам и позволениям жительствуете?
И ежели на святую восточную церковь и тайны ее какое сумнительство имеете, о том показали бы письменно и наставников своих выдали бы для разглагольствия с духовным начальством без всякого
страха и озлобления…
– Мы, крестьяне и разночинцы, собрались здесь все во имя Исуса Христосика, и жен, и детей своих уберем и упокоим, – ответил
старец тихо и торжественно. – Хотим умереть огнесожжением за
старую веру, а вам, гонителям, в руки не дадимся, понеже де у вас
вера новая. А ежели кто хочет спастись, тот бы с нами шел сюда гореть: мы ныне к самому Христу отходим.
– Полно, братец! – возразил капитан ласково. – Господь с вами,
бросьте вы свое мерзкое намерение сжигаться, разойдитесь-ка по домам, никто на вас не подымет руки своей. Заживите по-старому в деревнях своих припеваючи. Будете лишь дань платить, двойной оклад…
– Ну, капитан, ты сказывай это малым зубочным ребятам, а мы
таковые обманы уже давно знаем: по усам текло, да в рот не попало.
– Честью клянусь, всех отпущу, пальцем не трону! – воскликнул
Пырский.
Он говорил искренно: он, в самом деле, решил отпустить их, вопреки указу, на свой собственный страх, ежели они сдадутся.
– Да чего нам с тобою глотку-то драть, охрипнем! – прибавил
с доброй улыбкой. – Вишь, высоко до окна, не слышно. А ты вот что,
старик; вели-ка выкинуть ремень, я подвяжусь, а вы меня к себе по-
391
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
дымайте в окошко, только не в это, в другое, пошире, а то не пролезу. Я один, а вас много, чего вам бояться? Потолкуем, – даст Бог,
и поладим…
– Что с вами говорить? Куда же нам, нищим и убогим, с такими
тягаться? – усмехнулся старец, наслаждаясь, видимо, своей властью
и силой. – Пропасть великая между нами и вами утвердилася, – заключил он опять торжественно, – яко да хотящие прийти отсюда
к вам не возмогут, ниже оттуда к нам приходят… А ты ступай-ка
прочь, капитан, а то, смотри, сейчас загоримся!
Окошко захлопнулось. Опять наступило молчание. Только ветер
шумел в верхушках деревьев, да коростели на болоте скрипели.
Пырский вернулся к солдатам, велел им дать по чарке вина
и сказал:
– Драться мы с ними не станем. Мало-де, слышь, у них мужи-
ков, а все бабы да дети. Выломаем двери и без оружия голыми руками всех переловим.
Солдаты приготовили веревки, топоры, лестницы, ведра, бочки
с водою, чтобы заливать пожар, и особые длинные шесты с железными крючьями – кокоты, чтобы выволачивать горящих из пламени. Наконец, когда совсем стемнело, двинулись к часовне, сперва
обходом, по опушке леса, потом по полянке, крадучись ползком
в высоких травах и кустах, словно охотники на облаву зверя.
Подойдя вплотную к срубу, начали приставлять лестницы. В сру-
бе все было темно и тихо, как в гробу.
Вдруг окошко открылось и старец крикнул:
– Отойдите! Как начнет селитра и порох рвать, тогда вас побьет
бревнами!
– Сдавайтесь! – кричал капитан. – Все равно с бою возьмем! Ви-
дите, у нас мушкеты да пистоли…
– У кого пистоли, а у нас дубинки Христовы! – ответил чей-то
голос из часовни.
В задних рядах команды появился поп с крестом и стал читать
увещание пастырское от архиерея: – «Аще кто беззаконно постраждет, окаяннейший есть всех человек: и временное свое житие
мучением погубит, и муки вечной не избегнет»…
392
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Из окошка высунулось дуло ветхой дедовской пищали, и грянул
выстрел холостым зарядом: стреляли не для убийства, а только для
устрашения гонителей.
Поп спрятался за солдатские спины. А вдогонку ему старец, грозя кулаком, закричал с неистовой яростью:
– Адские преисподние головни! Содомского пламени останки!
Разоренного вавилонского столпотворения семя! Дайте только срок,
собаки, не уйдете от меня – я вам, и лучшим, наступлю на горло
о Христе Исусе, Господе нашем! Се, приидет скоро и брань сотворит с вами мечом уст Своих, и двигнет престолы, и кости ваши предаст псам на съядение, якож Иезавелины! Мы горим здешним огнем, вы же огнем вечным и ныне горите и там гореть будете! Куйте
же мечи множайшие, уготовляйте муки лютейшие, изобретайте
смерти страшнейшие, да и радость наша будет сладчайшая!.. Зажигайся, ребята! С нами Бог!
В окно полетели порты, сарафаны, тулупы, рубахи и чуйки:
– Берите их себе, гонители! Метайте жеребий! Нам ничего не
нужно. Нагими родились и предстанем нагими пред Господом!..
– Да пощадите же хоть детей своих, окаянные! – воскликнул
капитан с отчаяньем.
Из часовни послышалось тихое, как бы надгробное, пение.
– Взлезай, руби, ребята! – скомандовал Пырский. Внутри сруба
все было готово. Поджога прилажена. Кудель, пенька, смолье, солома
и береста навалены грудами. Восковые свечи перед образами прикреплены к паникадилам так слабо, что от малейшего сотрясения должны были попадать в желоба с порохом: это всегда делали нарочно для
того, чтобы самосожжение походило как можно меньше на самоубийство. Ребят-подростков усадили на лавки; одежду их прибили
гвоздями так, чтобы они не могли оторваться; скрутили им руки
и ноги веревками, чтобы не метались; рты завязали платками, чтоб не
кричали. На полу в череповой посуде зажгли ладан фунта с три, чтоб
дети задохлись раньше взрослых и не видели самого ужаса гари.
Одна беременная баба только что родила девочку. Ее положили
тут же на лавке, чтобы крестить крещением огненным.
Потом, раздевшись донага, надели новые белые рубахи-саваны,
а на головы – бумажные венцы с писанными красным чернилом,
393
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
осьмиконечными крестами и стали на колени рядами, держа в руках свечи, дабы встретить Жениха с горящими светильниками.
Старец, воздев руки, молился громким голосом:
– Господи Боже, призри на нас, недостойных рабов Твоих! Мы
слабы и немощны, того ради не смеем в руки гонителям вдатися.
Призри на сие собранное стадо. Тебе, Доброму Пастырю последующее, волка же лютаго, Антихриста убегающее. Спаси и помилуй,
ими же веси судьбами Своими, укрепи и утверди на страдание огненное. Помилуй нас. Господи, помилуй нас! Всякого бо ответа недоумевающе, сию Ти молитву, яко Владыце, грешные приносим: помилуй нас! Умираем за любовь Твою пречистую!
Все повторили за ним в один голос – и жалок, и страшен был
этот вопль человеческий к Богу:
– Умираем за любовь Твою пречистую!
В то же время, по команде Пырского, солдаты, окружив со всех
сторон часовню и взлезая на лестницы, рубили толстые бревенчатые
стены сруба, запуски и слеги на окнах, щиты на дверях.
Стены дрожали. Свечи падали, но все мимо желоба с порохом.
Тогда, по знаку старца, Кирюха схватил пук свечей, горевших перед
иконой Божьей Матери, бросил прямо в порох и отскочил. Порох
взорвало. Поджога вспыхнула. Огненные волны разлились по стенам
и стропилам. Густой, сперва белый, потом черный, дым наполнил часовню. Пламя задыхалось, гасло в нем; только длинные красные языки выбивались из дыма, свистя и шипя, как змеиные жала – то тянулись к людям и лизали их, то отпрядывали, словно играя.
Послышались неистовые вопли. И сквозь вопли горящих, сквозь
грохот огня звучала песнь торжествующей радости:
– Се, Жених грядет во полунощи.
С того мгновения, как вспыхнул огонь, и до того, как Тихон по-
терял сознание, прошли две, три минуты, но он увидел и навеки запомнил все, что делалось в часовне.
Старец схватил новорожденную, перекрестил: «Во имя Отца,
Сына и Духа Святаго!» – и бросил в огонь – первую жертву.
Иванушка-дурачок протянул руки к огню, как будто встречая
грядущего Господа, которого ждал всю жизнь.
На Киликее кликуше рубаха затлела и волосы вспыхнули, окру-
жая голову ей огненным венцом; а она, не чувствуя боли, окаменела,
394
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
с широко-раскрытыми глазами, как будто видела в огне великий
Град, святой Иерусалим, входящий с неба.
Петька Жизла кинулся в огонь вниз головой, как веселый купальщик в воду.
Тихону тоже чудилось что-то веселое, пьяное в страшном блеске
огня. Ему вспомнилась песня:
В печи растет трава-мурава,
Цветут цветочки лазоревы.
Казалось, что в прозрачно-синем сердце огня он видит райские
цветы. Синева их, подобная чистому небу, сулила блаженство нездешнее; но надо было пройти через красное пламя – красную
смерть, чтобы достигнуть этого неба.
Осаждавшие выбили два, три бревна. Дым хлынул в полое место. Солдаты, просунув кокоты, стали выволакивать горевших и отливать водой. Столетнюю мать Феодулию вытащили за ноги, обнажив ее девичий срам. Старица Виталия уцепилась за нее и тоже
вылезла, но тотчас испустила дух: все тело ее от обжогов было как
один сплошной пузырь. О. Спиридон, когда его вытащили, схватил
спрятанный за пазухой нож и зарезался. Он был еще жив четыре
часа, непрестанно на себе двоеперстный крест изображал, ругал никониан и радовался, как сказано было в донесении капитана, «что
так над собою учинить ему удалось смертную язву».
Иные, после первых обжогов, сами кидались к пробоине, падали, давили друг друга, лезли вверх по груде свалившихся тел, как по
лестнице, и кричали солдатам:
– Горим, горим! Помогите, ребятушки!..
На лицах ангельский восторг сменялся зверским ужасом.
Бегущих старались удержать оставшиеся. Дедушка Михей ухватился обеими руками за край отверстия, чтобы выскочить, но семнадцатилетний внук ударил его бердышом по рукам, и дед упал
в огонь. Баба урвалась из пламени, сынишка – за нею, но отец ухватил его за ноги, раскачал и ударил головой о бревно. Тучный скитский келейник, упавший навзничь в лужу горящей смолы, корчился
и прыгал, точно плясал. «Как карась на сковороде!» – подумал Тихон с ужасным смехом и закрыл глаза, чтобы не видеть.
395
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Он задыхался от жара и дыма. Темно-лиловые колоколь-
чики на кроваво-красном поле закивали ему, зазвенели жалобно. Он почувствовал, что Софья обнимает его, прижимается к
нему. И сквозь полотно ее рубахи-савана свежесть невинного тела, как бы ночного цветка, была последнею свежестью в
палящем зное.
А голоса живых раздавались все еще сквозь вопли умирающих:
– Се, Жених грядет …
– Жених мой, Христос мой возлюбленный! – шептала Софья на
ухо Тихону. И ему казалось, что огонь, горящий во теле его – сильнее огня Красной Смерти. Они поникли вместе, как будто обнявшись легли, жених и невеста, на брачное ложе. Жена огнезрачная,
огнекрылая, уносила его в пламенную бездну.
Жар был так силен, что солдаты должны были отступить. Двух
спалило. Один упал в сруб и сгорел.
Капитан ругался:
– Ах, дурачки, дурачки окаянные! Легче со шведом и с туркой,
чем с этою сволочью!
Но лицо старика было бледнее, чем когда лежал он раненный на
поле Полтавского боя.
Раздуваемое бурным ветром, пламя вздымалось все выше, и шум
его подобен был грому. Головни летели по ветру, как огненные птицы. Вся часовня была как одна раскаленная печь, и в этой печи, как
в адском огне, копошилась груда сваленных, скорченных, скрюченных тел. Кожа на них лопалась, кровь клокотала, жир кипел. Слышался смрад паленого мяса.
Вдруг балки обвалились, крыша рухнула. Огненный столб взвил-
ся под самое небо, как исполинский светоч. И землю, и небо залило
красное зарево, точно это был, в самом деле, последний пожар, которым должен истребиться мир.
* * *
Тихон очнулся в лесу, на свежей росистой траве. Потом он уз-
нал, что в последнее мгновение, когда лишился он чувств, старец
с Кирюхою подхватили его вдвоем на руки, бросились в алтарь часовни, где под престолом была дверца, вроде люка, в подполье, спустились в этот никому неведомый тайник и подземным ходом
396
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
вышли в лес, в самую густую чащу, где не могли отыскать их
гонители.
Так поступали почти все учители самосожжения: других сжигали,
а себя и ближайших учеников своих спасали до новой проповеди.
Тихон долго не приходил в себя; долго старец с Кирюхою отливали его водою; думали, что он умрет. Обжоги, впрочем, на нем
были не тяжкие.
Наконец, очнувшись, он спросил:
– Где Софья?
Старец посмотрел на него своим светлым и ласковым взглядом:
– Не замай себя, дитятко, не горюй о сестрице невестушке!
В царствии небесном душенька пречистая, купно с прочими святыми страдальцами.
И подняв глаза к небу, перекрестился с умиленною радостью:
– Рабам Божиим, самовольно сгоревшим вечная память! Почивайте, миленькие, до общего воскресения и о нас молитеся, да и мы
ту же чашу испием о Господе, егда час наш приидет. А ныне еще не
пришел, поработать еще надо Христу… Прошел и ты, чадо, искус огненный, – обратился он к Тихону, – умер для мира, воскрес для
Христа. Потщися же сию вторую жизнь не себе пожить, но Господу.
Облекись в оружие света, стань добре, будь воин о Христе Исусе,
в красной смерти проповедник, яко же и мы, грешные!
И прибавил с почти резвой веселостью:
– На Океан гулять пойдем, в пределы Поморские. Запалим
и там огоньки! Да учиним похрабрее, прижжем батюшек миленьких поболее. Ревнуя же нам, даст Бог, Россия и вся погорит, а за Россией – вселенная.
Тихон молчал, закрыв глаза. Старец, подумав, что он опять впал
в забытье, прошел в землянку, чтобы приготовить травы, которыми
лечил обжоги.
А Тихон, оставшись один, отвернулся от неба, все еще пылавшего кровавым заревом, и припал лицом к земле. Сырость земли
утоляла боль обжогов, и ему казалось, что земля услышала
мольбу его, спасла от огненного неба Красной Смерти, и что
снова выходит он из чрева земли, как младенец рождающийся,
мертвец воскресающий. И он обнимал, целовал ее, как живую,
и плакал, и молился:
397
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Чудная Царица Богородица,
Земля, земля, Мати сырая!
Через несколько дней, когда старец уже собирался в путь, Тихон
от него бежал.
Он понял, что церковь старая не лучше новой, и решил вернуть-
ся в мир, чтоб искать истинной церкви, пока не найдет.
КНИГА ДЕСЯТАЯ
СЫН И ОТЕЦ
I
Церковь перестала быть церковью для царевича с тех пор, как
узнал он о царском указе, которым нарушалась тайна исповеди.
Ежели Господь допустил такое поругание церкви, значит, Он отступил от нее, думал царевич.
По окончании московского розыска, в канун Благовещения, 24 мар-
та, Петр вернулся в Петербург. Он занялся своим Парадизом, постройкою флота, учреждением коллегий и другими делами так усердно, что
многим казалось, будто розыск совсем кончен и дело предано забвению.
Царевича, однако, привезли из Москвы под караулом, вместе с прочими
колодниками, и поместили в особом доме, рядом с Зимним дворцом.
Здесь держали его, как арестанта: никуда не пускали, никому не показывали. Ходили слухи, что он помешался в уме от безмерного пьянства.
Наступила Страстная.
Первый раз в жизни царевич не говел. К нему подсылали свя-
щенников уговаривать его, но он отказывался слушать их: все они
казались ему сыщиками.
13 апреля была Пасха. Светлую Заутреню служили в Троицком
соборе, заложенном при основании Петербурга, маленьком, темном, бревенчатом, похожем на сельскую церковь. Государь, государыня, все министры и сенаторы присутствовали. Царевич не хотел
было идти, но, по приказу царя, повели его насильно.
В полутемной церкви, над Плащаницею, канон Великой Суббо-
ты звучал, как надгробное пение:
398
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Содержай вся на кресте, вознесеся, и рыдает вся тварь, Того видяща нага, висяща на древе, солнце лучи сокры, и звезды отложиша свет.
Священнослужители вышли из алтаря еще в черных, великопостных ризах, подняли Плащаницу, внесли в алтарь и затворили
царские врата – погребли Господа.
Пропели последний тропарь полунощницы:
Егда снисшел еси к смерти, Животе Бессмертный.
И наступила тишина.
Вдруг толпа зашевелилась, задвигалась, будто спешно готовясь
к чему-то. Стали затепливать свечи одна о другую. Церковь вся озарилась ярким тихим светом. И в этой светлой тишине было ожидание великой радости.
Алексей зажег свечу о свечу соседа, Петра Андреевича Толстого,
своего «Иуды Предателя». Нежное пламя напомнило царевичу все, что
он когда-то чувствовал во время Светлой Заутрени. Но теперь заглушал
он в себе это чувство, не хотел и боялся его, бессмысленно глядя на спину стоявшего впереди князя Меншикова, старался думать только
о том, как бы не закапать воском золотого шитья на этой спине.
Из-за царских врат послышался возглас диакона:
Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех.
Врата открылись, и оба клира запели:
И нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити.
Священнослужители, уже в светлых, пасхальных ризах, вышли
из алтаря, и крестный ход двинулся.
Загудел соборный колокол, ему ответили колокола других церквей; начался трезвон, и грохот пушечной пальбы с Петропавловской
крепости.
Крестный ход вышел из церкви. Наружные двери закрылись,
храм опустел, и опять затихло все.
Царевич стоял неподвижно, опустив голову, глядя перед собою
все так же бессмысленно, стараясь ничего не видеть, не слышать, не
чувствовать.
Снаружи раздался старчески слабый голос митрополита
Стефана:
Слава святей и единосущней, и животворящей, и неразделимей
Троице, всегда, ныне и присно и во веки веков.
И сначала глухо, тихо, точно издали, послышалось:
399
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Христос воскресе из мертвых.
Потом все громче, громче, все ближе и радостней. Наконец, две-
ри церкви раскрылись настежь и, вместе с шумом входящей толпы,
грянула песнь, как победный вопль, потрясающий небо и землю:
Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим
во гробех живот даровав.
И такая радость была в этой песне, что ничто не могло устоять
перед ней. Казалось, вот-вот исполнится все, чего ждет мир от начала своего – совершится чудо.
Царевич побледнел; руки его задрожали; свеча едва не выпала из
них. Он все еще противился. Но уже подымалась, рвалась из груди
нестерпимая радость. Вся жизнь, все муки и самая смерть перед
ней казались ничтожными.
Он заплакал неудержимо и, чтобы скрыть свои слезы, вышел из
церкви на паперть.
Апрельская ночь была тиха и ясна. Пахло талым снегом, влаж-
ною корою деревьев и нераспустившимися почками. Церковь окружал народ, и внизу, на темной площади, теплились свечи, как звезды, и звезды мерцали как свечи вверху, на темном небе. Пролетали
тучки, легкие, как крылья ангелов. На Неве шел лед. Радостный гул
и треск ломающихся льдин сливался с гулом колоколов. Казалось,
что земля и небо поют: Христос воскресе.
После обедни царь, выйдя на паперть, христосовался со всеми,
не только с министрами, сенаторами, но и с придворными служителями, до последнего истопника и поваренка.
Царевич смотрел на отца издали, не смея подойти. Петр увидел
сына и сам подошел к нему.
– Христос воскресе, Алеша! – сказал отец с доброю, милою,
прежней улыбкой.
– Воистину воскресе, батюшка!
И они поцеловались трижды.
Алексей почувствовал знакомое прикосновение бритых пухлых
щек и мягких губ, знакомый запах отца. И вдруг опять, как бывало
в детстве, сердце забилось, дух захватило от безумной надежды:
«Что, если простит, помилует!»
400
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]