Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
государства преступлений, жестокой болезни, которая внача-
ле была подобна апоплексии. Но, хотя потом он и паки в чи-
стую память пришел и, по должности христианской, испове-
дался и причастился Св. Тайн, и нас к себе просил, к которому
мы, презрев все досады его, со всеми нашими здесь сущими ми-
нистры и сенаторы пришли, и он чистое исповедание и при-
знание тех всех своих преступлений против нас, со многими
покаятельными слезами и раскаянием, нам принес и от нас
в том прощение просил, которое мы, по христианской и роди-
тельской должности, и дали. И тако, он сего июня 26, около
6 часов пополудни, жизнь свою христиански скончал».
Следующий за смертью царевича день, 27 июня, девятую годовщину Полтавы, праздновали, как всегда: на крепости подняли желтый,
с черным орлом, триумфальный штандарт, служили обедню у Троицы, палили из пушек, пировали на почтовом дворе, а ночью – в Летнем саду, на открытой галерее над Невою, у подножия петербургской
Венус, как сказано было в реляции, довольно веселились, под звуки
нежной музыки, подобной вздохам любви из царства Венус:
Покинь, Купидо, стрелы:
Уже мы все не целы…
В ту же ночь тело царевича положено в гроб и перенесено из
тюремного каземата в пустые деревянные хоромы близ комендантского дома в крепости.
Утром вынесено к Троице, и «дозволено всякого чина людям,
кто желал, приходить ко гробу его, царевича, и видеть тело его, и со
оным прощаться».
В воскресенье, 29 июня, опять был праздник – тезоименитство
царя. Опять служили обедню, палили из пушек, звонили во все колокола,
обедали в Летнем дворце; вечером прибыли в адмиралтейство, где спущен был новый фрегат «Старый Дуб»; на корабле происходила обычная
попойка; ночью сожжен фейерверк, и опять веселились довольно.
В понедельник, 30 июня, назначены похороны царевича. Отпевание было торжественное. Служили митрополит Рязанский, Стефан, епископ Псковский, Феофан, еще шесть архиереев, два митро-
431
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
полита палестинских, архимандриты, протопопы, иеромонахи,
иеродиаконы и восемнадцать приходских священников. Присутствовали государь, государыня, министры, сенаторы, весь воинский
и гражданский стан. Несметные толпы народа окружали церковь.
Гроб, обитый черным бархатом, стоял на высоком катафалке, под
золотою белою парчою, охраняемый почетным караулом четырех
лейб-гвардии Преображенского полка сержантов, со шпагами наголо.
У многих сановников головы болели от вчерашней попойки:
в ушах звенели песни шутов:
Меня матушка плясамши родила,
А крестили во царевом кабаке.
И в этот ясный летний день казались особенно мрачными ту-
склое пламя надгробных свечей, тихие звуки надгробного пения:
Со святыми упокой, Христе, душу раба Твоего, идеже несть бо-
лезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.
И заунывно повторяющийся возглас диакона:
Еще молимся о упокоении души усопшаго раба Божия Алексия,
и о еже проститися ему всякому прегрешению вольному же и невольному.
И глухо замирающий вопль хора:
Надгробное рыдание творяще песнь: аллилуиа!
Кто-то в толпе вдруг заплакал громко, и содрогание пронеслось
по всей церкви, когда запели последнюю песнь:
Зряще мя безгласна и бездыханна, приидите, вcи любящие мя,
и целуйте мя последним целованием.
Первым подошел прощаться митрополит Стефан. Старик едва
держался на ногах. Его вели под руки два протодиакона. Он поцело-
432
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
вал царевича в руку и в голову, потом наклонился и долго смотрел
ему в лицо. Стефан хоронил в нем все, что любил – всю старину Московскую, патриаршество, свободу и величие древней церкви, свою
последнюю надежду – «надежду Российскую».
После духовных по ступеням катафалка взошел царь. Лицо его было
такое же мертвое, как все последние дни. Он взглянул в лицо сына.
Оно было светло и молодо, как будто еще просветлело и помолодело после смерти. На губах улыбка говорила: все хорошо, буди
воля Господня во всем.
И в неподвижном лице Петра что-то задрожало, задвигалось,
как будто открывалось с медленным, страшным усилием – наконец, открылось – и мертвое лицо ожило, просветлело, точно озаренное светом от лица усопшего.
Петр склонился к сыну и прижал губы к холодным губам его.
Потом поднял глаза к небу – все увидели, что он плачет – перекрестился и сказал:
– Буди воля Господня во всем.
Он теперь знал, что сын оправдает его перед Вечным Судом
и там объяснит ему то, чего не мог понять он здесь: что значит –
Сын и Отец?
IX
Народу объявили так же, как чужеземным дворам, что царевич
умер от удара.
Но народ не поверил. Одни говорили, что он умер от побоев отца.
Другие покачивали головами сомнительно: «Скоро-де это дело сделалось!», а иные утверждали прямо, что, вместо царевича, положено
в гроб тело какого-то лейб-гвардии сержанта, который лицом похож
на него, а сам царевич, будто бы, жив, от отца убежал не то в скиты за
Волгу, не то в степные станицы, «на вольные реки», и там скрывается.
Через несколько лет, в Яменской казачьей станице, на реке Бузулук, появился некий Тимофей Труженик, по виду нищий бродяга,
который на вопросы: кто он и откуда? – отвечал явно:
– С облака, с воздуха. Отец мой – костыль, сума – матушка. Зовут меня Труженик, понеже тружусь Богу на дело великое.
А тайно говорил о себе:
433
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Я не мужик и не мужичий сын; я орел, орлов сын, мне орлу
и быть! Я – царевич Алексей Петрович. Есть у меня на спине крест,
а на лядвее
1
шпага родимая…
И другие говорили о нем:
– Не простой он человек, и быть ему такому человеку, что по-
трясется вся земля!..
И в ярлыках подметных, которые рассылались от него по каза-
чьим станицам, было сказано:
«Благословен еси Боже наш! Мы, царевич Алексей Петрович, идем искать своих законов отчих и дедовских, и на вас,
казаков, как на каменную стену покладаемся, дабы постояли
вы за старую веру и за чернь, как было при отцах и дедах наших. И вы, голытьба, бурлаки, босяки бесприютные, где нашего гласа не заслышите, идите до нас денно и нощно!»
Труженик ходил по степям и собирал вольницу, обещая «от-
крыть Городище, в коем есть знамение Пресвятыя Богородицы,
и Евангелие, и Крест, и знамена царя Александра Македонского;
и он, царевич Алексей Петрович, будет по тем знаменам царствовать; и тогда придет конец века и наступит Антихрист; и сразится
он, царевич, со всею силой вражьей и с самим Антихристом».
Труженика схватили, пытали и отрубили ему голову как
самозванцу.
Но народ продолжал верить, что истинный царевич Алексей
Петрович, когда придет час его, – явится, сядет на отчий престол,
бояр переказнит, а чернь помилует.
Так для народа остался он и после смерти своей «надеждой Рос-
сийскою».
X
Окончив розыск о царевиче, Петр 8 августа выехал из Петер-
бурга в Ревель морем, во главе флота из 22 военных судов. Царский
корабль был новый, недавно спущенный с Адмиралтейской верфи,
девяностопушечный фрегат «Старый Дуб» – первый корабль, по-
1
На бедре (церковнослав.).
434
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
строенный по чертежам царя, без помощи иноземцев, весь из русского леса, одними русскими мастерами.
Однажды вечером, при выходе из Финского залива в Балтийское
море, Петр стоял на корме у руля и правил.
Вечер был ненастный. Тяжкие, черные, словно железные, тучи
громоздились низко над тяжкими, черными, тоже словно железными гребнями волн. Была сильная качка. Бледные клочья пены мелькали, как бледные руки яростно грозящих призраков. Порою волны
перехлестывали за борт и дождем соленых брызг окачивали всех,
стоявших на палубе, и больше всех царя-кормчего. Платье на нем
вымокло; ледяная сырость пронизывала; ледяной ветер бил в лицо.
Но, как всегда на море, он чувствовал себя бодрым, сильным и радостным. Смотрел пристально в темную даль и твердою рукою правил. Все исполинское тело фрегата дрожало от натиска волн, но крепок был «Старый Дуб» и слушался руля, как добрый конь – узды,
прыгал с волны на волну, иногда опускался, как будто нырял, в седые пучины – казалось, не вынырнет, – но каждый раз вылетал,
торжествующий.
Петр думал о сыне. В первый раз думал обо всем, как о прошлом – с великою грустью, но без страха, без муки и раскаяния,
чувствуя и здесь, как во всей своей жизни, волю Вышних Судеб. «Велик, велик, да тяжеленек Петр – и не вздохнуть под ним. Стоном
стонет земля!» – вспомнились ему слова сына перед Сенатом.
«Как же быть? – думал Петр. – Стонет, небось, наковальня под
молотом. Он, царь, и был в руке Господней молотом, который ковал
Россию. Он разбудил ее страшным ударом. Но если бы не он, спала
бы она и доныне сном смертным».
И что случилось бы, останься царевич в живых?
Рано или поздно, воцарился бы, возвратил бы власть попам, да
старцам, длинным бородам, а те повернули бы назад от Европы
в Азию, угасили бы свет просвещения – и погибла бы Россия.
– Будет шторм! – молвил старый голландский шкипер, подходя
к царю.
Тот ничего не ответил и продолжал смотреть пристально вдаль.
Быстро темнело. Черные тучи спускались все ниже и ниже
к черным волнам.
435
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Вдруг, на самом краю неба, сквозь узкую щель из-под туч, свер-
кнуло солнце, как будто из раны брызнула кровь. И железные тучи,
железные волны обагрились кровью. И чудно, и страшно было это
кровавое море.
«Кровь! Кровь!» – подумал Петр и вспомнил пророчество сына:
«Кровь сына, кровь русских царей ты, первый, на плаху про-
льешь – и падет сия кровь от главы на главу до последних царей,
и погибнет весь род наш в крови. За тебя накажет Бог Россию!»
– Нет, Господи! – опять, как тогда, перед старой иконой с тем-
ным Ликом в терновом венце, молился Петр, мимо Сына Отцу, который жертвует Сыном. – Накажи меня, Боже, – помилуй Россию!
– Будет шторм! – повторил старый шкипер, думая, что царь не
расслышал его. – Говорил я давеча вашему величеству – лучше бы
вернуться назад…
– Не бойся, – ответил Петр с улыбкою. – Крепок наш новый
корабль: выдержит бурю. С нами Бог!
И твердою рукою правил Кормчий по железным и кровавым
волнам в неизвестную даль.
Солнце зашло, наступил мрак, и завыла буря.
ЭПИЛОГ
I
– Не истинна вера наша – и постоять не за что. О, если бы на-
шел я самую истинную веру, то отдал бы за нее плоть свою на мелкие части раздробить!
Эти слова одного странника, который прошел все веры и ни од-
ной не принял, часто вспоминал Тихон в своих долгих скитаниях,
после бегства из лесов Ветлужских, от Красной Смерти.
Однажды, позднею осенью, в Нижегородской Печерской оби-
тели, где остановился он для отдыха и служил книгописцем, один из
монахов, о. Никодим, беседуя с ним наедине о вере, сказал:
– Знаю, чего тебе надо, сынок. Живут на Москве люди умные. Есть
у них вода живая. Той воды напившись, жаждать не будешь вовек. Ступай к ним. Ежели сподобишься, откроют они тебе тайну великую…
– Какую тайну? – спросил Тихон жадно.
436
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– А ты не спеши, голубок, – возразил монах строго и ласково, –
поспешишь, людей насмешишь. Ежели и впрямь хочешь тайне той
приобщиться, искус молчания прими. Что ни увидишь, ни услышишь, – знай, молчи, да помалкивай. Не бо врагом Твоим тайну по-
вем, ни лобзание Ти дам, яко Иуда. Разумеешь?
– Разумею, отче! Как мертвец, безгласен буду…
– Ну, ладно, – продолжал о. Никодим. – Дам я тебе грамотку
к Парфену Парамонычу, купцу Сафьянникову, мукой на Москве торгует. Отвезешь ему поклон мой, да гостинчик махонький, морошки
керженской моченой кадушку. Кумовья мы с ним старые. Он тебя
примет. Ты по счетной части горазд, а ему такого молодца в лавку надобно… Сейчас пойдешь, что ль, аль до весны погодишь? Время-то
скоро зимнее. А у тебя одежишка плохенькая. Как бы не замерз?
– Сейчас, отче, сейчас!
– Ну, с Богом, сынок!
О. Никодим благословил Тихона в путь и дал ему обещанную
грамотку, которую позволил прочесть:
«Возлюбленному брату во Христе, Парфену Парамо-
нычу – радоваться.
Се – отрок Тихон. Черствым хлебом не сыт, пирожков
хочет мягоньких. Накорми голодного. Мир вам всем и радость о Господе.
Смиренный о. Никодим»
По зимнему первопутку, с Макарьевским рыбным обозом, от-
правился Тихон в Москву.
Мучные лавки Сафьянникова находились на углу Третьей Ме-
щанской и Малой Сухаревой площади.
Здесь приняли Тихона, несмотря на письмо о. Никодима, подо-
зрительно. Назначили на испытание подручным к дворнику для черной работы. Но видя, что он малый трезвый, усердный и хорошо умеет считать, перевели в лавку и засадили за счетные книги.
Лавка была как лавка. Покупали, продавали, говорили об убыт-
ках и прибылях. Иногда только шептались о чем-то по углам.
437
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Однажды Митька крючник, простодушный, косолапый великан, весь обсыпанный белою мучною пылью, таская на спине кули,
запел при Тихоне странную песню:
Как у нас было на святой Руси,
В славной матушке, каменной Москве,
Во Мещанской Третьей улице –
Не два солнышка сокатилися,
Тут два гостя ликовалися:
Поклоняется гость Иван Тимофеевич
Дорогому гостю богатому,
Даниле Филипповичу:
Ты добро, сударь, пожаловал
В мою царскую палатушку
Хлеба с солью покушати,
И я рад тебя послушати,
Про твое время последнее,
И про твой Божий страшный суд.
– Митя, а Митя, кто такие Данило Филиппович да Иван Тимофеевич? – спросил Тихон.
Застигнутый врасплох, Митька остановился, согнувшись под тяжестью огромного куля и выпучил глаза от удивления:
– Аль Бога Саваофа да Христа не знаешь?
– Как же так Бог Саваоф, да Христос на Третьей Мещанской улице?.. – посмотрел на него Тихон с еще большим удивлением.
Но тот уже спохватился и, уходя, проворчал угрюмо:
– Много будешь знать, рано состаришься…
Вскоре после того у Митьки сделалась ломота в пояснице – должно быть, надорвался, таскавши кули. Целые дни лежал он в своей подвальной каморке, стонал и охал. Тихон посещал больного, поил шалфейной настойкой, натирал камфарным духом и другими зельями от
знакомого немца-аптекаря и, так как в подвале было сыро, то перевел Митьку в свою теплую светелку во втором жилье над главным амбаром. У Митьки сердце было доброе. Он привязался к Тихону и стал
беседовать с ним откровеннее.
438
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Из этих бесед, а также из песен, которые певал он при нем, узнал Тихон, что в начале царствования Алексея Михайловича, в Муромском уезде, в Стародубской волости, в приходе Егорьевском,
близ деревень Михайлицы и Бобынина, на гору Городину, перед великим собранием людей, «сокатил» на колеснице огненной, с ангелами и архангелами, херувимами и серафимами, сам Господь Бог
Саваоф. Ангелы взлетели на небо, а Господь остался на земле, вселился в пречистую плоть Данилы Филипповича, беглого солдата,
а мужика оброчного, Ивана Тимофеевича, объявил своим Сыном
Единородным, Иисусом Христом. И пошли они ходить по земле
в образах нищенских.
Бегая от гонителей, терпели холод и голод, укрывались в свином
хлеву, в яме падежной, в стогах соломы. Однажды спрятала их баба
в подполье скотной избы. На полу стоял теленок и намочил – «мокро
полилося под пол; Данило Филиппович, увидев то, сказал Ивану Тимофеевичу: тебя замочит! – а тот отвечал: чтобы Царя-то не замочило!»
Последние годы жили они в Москве, на Третьей Мещанской,
в особом доме, который назван Сионским. Тут оба скончались
и вознеслись на небеса во славе.
После Ивана Тимофеевича так же, как до него, «открывались»
многие христы, «ибо Господь нигде так любезно обитать не желает,
как в пречистой плоти человеческой, по реченному: вы есте храм
Бога живого. Бог тогда Христа рождает, когда все умирает. Христос во
единой плоти подвиг свой кончил, а в других плотях начинает.
– Значит, много христов? – спросил Тихон.
– Дух един, плотей много, – отвечал Митька.
– И ныне есть? – продолжал Тихон, у которого сердце вдруг замерло от предчувствия тайны.
Митька молча кивнул головою.
– Где же Он?
– Не пытай. Сказать не можно. Сам увидишь, ежели сподобишься…
И Митька замолчал, как воды в рот набрал.
Не бо врагом Твоим тайну повем вспомнил Тихон.
Несколько дней спустя, сидел он вечером в лавке над счетными
книгами.
439
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Вечер был субботний. Торговля уже кончилась. Но подъехал но-
вый обоз, и крючники таскали кули с подвод. В отворявшуюся дверь
врывались клубы морозного пара, скрип шагов по снегу и вечерний
благовест. Снежные белые крыши черных бревенчатых домиков Третьей Мещанской светились долгим и ровным, розовым светом на ясном, золотисто-лиловом небе. В лавке было темно; только в глубине
ее, среди наваленных до потолка мучных кулей, перед образом Николы Чудотворца теплилась лам падка.
Парфен Парамоныч Сафьянников, толстый, белобородый, крас-
ноносый старик, похожий на дедушку-Мороза, и старший при казчик
Емельян Ретивой, сутулый, рыжий, лысый, с безобразным и умным
лицом, напоминавшим древнюю маску Фавна, пили горячий сбитень
и слушали рассказы Тихона про житие старцев заволжских.
– А ты, Емельян Иваныч, как мыслишь, по старым аль новым
книгам спастись надлежит? – спросил Тихон.
– Жил-был человек на Руси, Данилой Филипповичем звать, –
произнес Емельян, усмехаясь, – читал книги, читал, все прочел,
а толку, видит, мало – собрал их в куль, да бросил в Волгу. Ни
в старых-де книгах, ни в новых нет спасения, – а нужна единая –
Книга золотая,
Книга животная,
Книга голубиная –
Сам Сударь Дух Святой!
Последние слова он спел на тот же лад, как Митька певал свои
странные песни.
– Где ж эта книга? – допытывался Тихон робко и жадно.
– А вон, гляди!
Он указал ему в открытую дверь на небо.
– Вот тебе и книга! Солнышком, что перышком златым, сам Го-
сподь Бог пишет в ней словеса жизни вечной. Как прочтешь их, –
постигнешь всю тайну небесную и тайну земную…
Емельян посмотрел на него пристально, и от этого взора стало
вдруг Тихону жутко, как будто заглянул он в бездонно-прозрачную
темную воду.
А Емельян, перемигнувшись с хозяином, внезапно умолк.
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]