Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Еретичище безумный! Как такою дубиною судия градской да
станет тя по бокам похаживать, так ты скажешь едину у себя веру,
трисущную либо единосущную. А то стало тебе на воле, так и бредишь, что хошь…
– Мир вам, братья о Христе! – раздался голос тихий, но такой
не похожий на другие голоса, что его услышали все; то говорил
схимник о. Мисаил, пришедший из дальней пустыни, великий подвижник – «летами млад, но ум столетен». – Что се будет, родимые
батюшки? Не диавол ли воюет в вас и распаляет мятежом братоубийственным? И никто не ищет воды живой, дабы пламень сатанинский угасить, но всяк ищет смолы, изгребия и тростия сухого на
распаление горшее. Ей, отцы, не слыхал я и в никонианах такого
братоненавидения! И ежели они про то уведают и начнут нас паки
мучить и убивать, то уже неповинны будут пред Богом, и нам те
муки начало болезням будут вечных мук.
Все замолчали, как будто вдруг опомнились.
О. Мисаил стал на колени и поклонился в ноги сперва всему сходу, потом отдельно о. Иерофею.
– Простите, отцы! Прости, Иерофеюшка, братец миленький!
Велика премудрость твоя, огненный в тебе ум. Помилуй же нас,
убогих, отложи письма спорные, сотвори любовь!
Он встал и хотел обнять Иерофея.
Но тот не позволил, сам опустился на колени и поклонился
в ноги о. Мисаилу.
– Прости, отче! Я – кто? Мертвый пес. И как могу разуметь
выше собора вашего священного? Ты говоришь, огненный во мне
ум. Ей, тщету наводишь душе моей! Я – человек, равный роду, живущему в тинах кальных, их же лягушками зовут. Яко свиния от рожец, наполняю чрево свое. Аще бы не Господь помогал мне, вмале
не во ад вселилась бы душа моя. Еле-еле отдыхаю от похотей, задавляющих мя. Ох, мне, грешнику! А тебя, Мисаилушка, спаси Бог, на
поученьи твоем…
О. Мисаил с кроткой улыбкой опять протянул было руки, что бы
обнять о. Иерофея. Но тот поднялся на ноги и оттолкнул его, с лицом, искаженным такою гордыней и злобою, что всем стало жутко.
– Спаси Бог на поучении твоем, – продолжал он вдруг изменившимся, дрожащим от ярости голосом, – что нас, неразумных, поуча-
371
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ешь и наказуешь! А хорошо бы, друг, и меру свою знать! Высоко летаешь, да лишь бы с высоты той не свалиться вниз! От кого ты
учительской-от сан восприял, и кто тебя в учители поставил? Все
ныне учители стали, а послушать некому! Горе нам и времени сему,
и живущим в нем! Дитя ты молоденькое, а дерзаешь высоко. Нам,
право, и слушать-то тебя не хочется. Учи себе, кто твоему разуму последует, а от нас поотступи, пожалуй. Хороши учители! Иной дубиной грозит, а иной любовью льстит. Да что в любви той, когда на разрушение истины любимся. И сатана любит верных своих. Мы же, яко
сытости не имеем любить Христа, так и врагов Его ненавидеть! Аще
и умереть мне Бог изволит, не соединюсь с отступниками! Чист есмь
аз и прах прилипший от ног своих отрясаю пред вами, по писанному:
лучше один творящий волю Божию, нежели тьмы беззаконных!
И среди всеобщего смятения, о. Иерофей, прикрываемый свои-
ми подручными, шмыгнул в дверь боковуши.
О. Мисаил отошел в сторону и начал тихонько молиться, повто-
ряя все одно и то же:
– Беда идет, беда идет. Помилуй, Матерь Пречистая!
А старцы опять закричали, заспорили, пуще прежнего.
– Спирка, а, Спирка, поганец, слушай: Сын одесную Отца на пре-
столе сидит. Да и ладно так, дитятка бешеное, не замай Его, не пихай
поганым своим языком с престола того царского к ногам Отца!..
– Проклят, проклят, проклят! Анафема! Аще бы и ангел возве-
стил что паче Писания, анафема!
– Невежды вы! Не умеете рассуждать Писания. Что с вами, де-
ревенскими олухами, речи терять!
– Затворил тя Бог в противление истине! Погибай со своими,
окаянный!
– Да не буди нам с вами общения ни в сем веке, ни в будущем!
Все говорили вместе, и никто никого не слушал.
Теперь уже не только единосущники трисущникам, но и братья
братьям в обоих толках готовы были перервать горло из-за всякой
малости: крестообразного или троекратного каждения, ядения чесноку в день Благовещенья и Сорока мучеников, воздержания попов
от луку за день до литургии, правила не сидеть в говении, возложивши ноги на ногу, чтения вовеки веком, или вовеки веков – из-за
каждой буквы, запятой и точки в старых книгах.
372
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– И малая-де опись содевает великую ересь!
– Умрем за один аз!
– Тверди, как в старых книгах писано, да молитву Исусову грызи – и все тут!
– Разумей, Федька, враг Божий, собака, блядин сын, адов пес –
Христос и Петров крест: у Христова чебышок над колодкою, а у Петрова нет чебышка, – доказывал осипшим голосом брат Улиан, долгомшинский начетчик, всегда тихий и кроткий, а теперь точно
исступленный, с пеною у рта, со вздувшимися на висках жилами
и налитыми кровью глазами.
– Чебышок, чебышок над колодкою! – надрывался Федоська.
– Нет чебышка! Нет чебышка! – вопил Улиан.
А на поддачу ему, о. Трифилий, другой начетчик, выскочил, рассказывали впоследствии, «яко ерш из воды, выя колом, глава копылом,
весь дрожа и трясыйся, от великой ревности; кости сжимахуся, члены
щепетаху, брада убо плясаша, а зубы щелкаху, глас его бяша, яко верблюда в мести, непростим, и неукротим, и ужасен от дикости».
Он уже ничего не доказывал, а только ругался по-матерному.
Ему отвечали тем же. Начали богословием, кончили сквернословием.
– Сатана за кожу тебе залез!..
– Чернечишка плут, за стекляницу вина душу продал!..
– О, дерзости, о, мерзости! Свинья сый, окаянный и земли недостойный, ниже света сего зрети! Заблудящий скот!..
– Обретаются некоторые гады, из чрева своего гадят, будто бы
св. Троица…
– Слушайте, слушайте о Троице!..
– Есть чего слушать? Не мощно твоего плетения расковыряти:
яко лапоть сковырял, да и концы потерял…
– Я небесныя тайны вещаю, мне дано!
– Полно молоть! Заткни хайло онучей!
– Прокляты! Прокляты! Анафема!
На мужичьем соборе в Ветлужских лесах спорили почти так же,
как четырнадцать веков назад, во времена Юлиана Отступника, на
церковных соборах при дворе византийских императоров.
Тихон глядел, слушал – ему казалось, что не люди спорят о Боге,
а звери грызутся, и что тишина его прекрасной матери – пустыни
навеки поругана этими кощунственными спорами.
373
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Под окнами кельи послышались крики. Мать Голиндуха, мать
Меропия и мать Улея старая выглянули в окна и увидели, что целая
толпа выходит на поляну из лесу, со стороны обители. Тогда вспомнили, как однажды, во время такого же братского схода на Керженце в Ларионовом починке, подкупленные бельцы, трудники и бортники пришли к избе, где был сход, с пищалями, рогатинами,
дреколием и напали на старцев.
Опасаясь, как бы и теперь не случилось того же, матери бросились
в моленную и задвинули наружную дверь толстыми дубовыми засовами в то самое мгновение, когда толпа уже ломилась и стучалась:
– Отворите! Отворите!
Кричали и еще что-то. Но мать Голиндуха, которая всем распо-
ряжалась, тугая на ухо, не расслышала. А прочие матери только без
толку метались и кудахтали, как перепуганные курицы. Оглушали
их и крики внутри моленной, где отцы, не обращая ни на что внимания, продолжали спорить.
О. Спиридон объявил, что «ухом-де Христос вниде в Деву и не-
изреченно боком изыде».
О. Трифилий плюнул ему в лицо. О. Спиридон схватил о. Трифи-
лия за бороду, сорвал с него кафтырь и хотел ударить по плеши медным крестом. Но старец Пров вязовою дубиною вышиб у о. Спиридона крест из руки. Онуфрианский начетчик, здоровенный детина
Архипка, ринулся на о. Прова и так хватил его кулаком по виску, что
старик упал замертво. Началась драка. Точно бесы обуяли старцев.
В душной тьме, едва озаренной тусклым светом лампад и тонкими
иглами солнца, мелькали страшные лица, сжатые кулаки, ременные
четки, которыми хлестали по глазам друг друга, разорванные книги,
оловянные подсвечники, горящие свечи, которыми тоже дрались.
В воздухе стояла матерная брань, стон, рев, вой, визг.
Снаружи продолжали стучать и кричать:
– Отворите! Отворите!
Вся изба тряслась от ударов: то рубили топором ставню.
Мать Улия, рыхлая, бледная, как мучная опара, опустилась на
пол и закликала таким пронзительным икающим кликом, что все
ужаснулись.
374
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Ставня затрещала, рухнула, и в лопнувший рыбий пузырь просунулась голова скитского шорника о. Мины с вытаращенными глазами и разинутым кричащим ртом:
– Команда, команда идет! Чего, дураки, заперлись? Выходи
скорее!
Все онемели. Кто как стоял с поднятыми кулаками, или пальцами, вцепившимися в волосы противника, так и замер на месте, окаменев, подобно изваянию.
Наступила тишина мертвая. Только о. Мисаил плакал и молился:
– Беда пришла, беда пришла. Помилуй, Матерь Пречистая!
Очнувшись, бросились к дверям, отперли их и выбежали вон.
На поляне от собравшейся толпы узнали страшную весть: воинская команда, с попами, понятыми и подьячими, пробирается по
лесу, уже разорила соседний Морошкин скит на реке Унже и не сегодня завтра будет в Долгих Мхах.
III
Тихон увидел старца Корнилия, окруженного толпою скитников, мужиков, баб и ребят из окрестных селений.
– Всяк верный не развешивай ушей и не задумывайся, – проповедовал старец, – гряди в огонь с дерзновением, Господа ради, постражди! Так размахав, да и в пламя! На вось, диавол, еже мое тело: до
души моей дела тебе нет! Ныне нам от мучителей – огонь и дрова,
земля и топор, нож и виселица; там же – ангельские песни и славословие, и хвала, и радование. Когда оживотворятся мертвые тела наши
Духом Святым – что ребенок из брюха, вылезем паки из земли-матери. Пророки и праотцы не уйдут от искуса, всех святых лики пройдут
реку огненную – только мы свободны: то-де нам искус, что ныне сгорели; то нам река огненная, что сами – в огонь. Загоримся, яко свечи,
в жертву Господу! Испечемся, яко хлеб сладок. Св. Троице! Умрем за
любовь Сына Божьего! Краше солнца красная смерть!
– Сгорим! Сгорим! Не дадимся Антихристу! – заревела толпа
неистовым ревом.
Бабы и дети громче мужиков кричали:
– Беги, беги в полымя! Зажигайся! Уходи от мучителей!
375
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Ныне скиты горят, – продолжал старец, – а потом и деревни,
и села, и города зажгутся! Сам взял бы я огонь и запалил бы Нижний, возвеселился бы, дабы из конца в конец сгорел! Ревнуя же нам
Россия и вся погорит!..
Глаза его пылали страшным огнем; казалось, что это огонь того
последнего пожара, которым истребится мир.
Когда он кончил, толпа разбрелась по поляне и по опушке леса.
Тихон долго ходил по рядам, прислушиваясь к тому, что говори-
ли в отдельных кучках. Ему казалось, что все сходят с ума.
Мужик говорил мужику:
– Само царство небесное в рот валится, а ты откладываешь:
ребятки-де малые, жена молода, разориться не хочется. А ты, душа,
много ли имеешь при них? Разве мешок да горшок, а третье – лапти на ногах. Баба, и та в огонь просится. А ты – мужик, да глупее
бабы. Ну, детей переженишь и жену утешишь. А потом что? Не
гроб ли? Гореть не гореть, все одно умереть!
Инок убеждал инока:
– Какое-де покаянье – десять лет эпитимья! Где-то поститься
да молиться? А то, как в огонь, так и покаяние все – ни трудись, ни
постись, да часом в рай вселись: все-то грехи очистит огонь. Как уж
сгорел, ото всего ушел!
Дед звал деда:
– Полно уже, голубок, жить. Репа-де брюхо проела. Пора на тот
свет, хоть бы в малые мученики!
Парнишки играли с девчонками:
– Пойдем в огонь! На том свете рубахи будут золотые, сапоги
красные, орехов и меду, и яблок довольно.
– Добро и младенцы сгорят, – благословляли старцы, – да не
согрешат, выросши, да не брачатся и не родятся, но лучше чистота
да не растлится!
Рассказывали о прежних великих гарях. В скиту Палеостровском,
где со старцем Игнатием сожглось 2.700 человек, было видение: когда загорелась церковь – после большого дыму, из самой главы церковной, изшел о. Игнатий со крестом, а за ним прочие старцы и народа множество, все в белых одеждах, в великой славе и светлости,
рядами шли на небо и, прошедши небесные двери, сокрылись.
376
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
А на Пудожском погосте, где сгорело душ 1.920, ночью караульные солдаты видели спустившийся с неба столп светлый, цветами разными цветущий, подобно радуге; и с высоты столпа сошли три
мужа в ризах, сиявших как солнце, и ходили около огнища по-солонь;
один благословлял крестом, другой кропил водой, третий кадил фимиамом, и все трое пели тихим гласом; и так обойдя трикраты, опять
вошли в столп и поднялись на небо. После того многие видели в кануны Вселенских суббот в ночи на том же месте горящие свечи и слышали пение неизреченное.
А мужику в Поморье было иное видение. Огневицей лежал он
без памяти и увидел колесо вертящееся, огненное, и в том колесе
человеков мучимых и вопиющих: се место не хотевших самосгореть, но во ослабе живущих и Антихристу работающих; иди и проповеждь во всю землю, да все погорят! – Уканула же ему капля на
губу от колеса. Мужик проснулся, а губа сгнила. И проповедал людям: добро-де гореть, а се-де мне знаменье на губе покойники сделали, кои не хотели гореть.
Кликея кликуша, сидя на траве, пела стих о жене Аллилуевой.
Когда жиды, посланные Иродом, искали убить младенца Христа,
жена Аллилуева укрыла Его, а свое собственное дитя бросила в печь.
Как возговорит ей Христос, Царь Небесный:
Ох ты гой еси, Аллилуева жена милосерда,
Ты скажи Мою волю всем Моим людям,
Всем православным христианам,
Чтобы ради Меня они в огонь кидались
И кидали бы туда младенцев безгрешных.
Но кое-где уже слышались голоса против самосожжения.
– Батюшки миленькие, – умолял о. Мисаил, – добро ревновать
по Боге, да знать меру! Самовольно-мученичество не угодно Богу.
Един путь Христов: не взятым утекать, взятым же терпеть, а самим
не наскакивать. Отдохните от ужаса, бедные!
И неистовый о. Трифилий соглашался с кротким о. Мисаилом.
– Не полено есть, чтоб ни за что гореть! Ужли же, собравшись,
яко свиньи в хлеве, запалитесь?
377
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Бессловесие глубокое! – брезгливо пожимал плечами
о. Иерофей.
Мать Голендуха, которая уже горела раз, да не сгорела – выта-
щили и водой отлили, – устрашала всех рассказами о том, как тела
в огне пряжатся и корчатся, голова с ногами аки вервью скручиваются, а кровь кипит и пенится, точно в горшке варево. Как, после
гари, тела лежат, в толстоту велику раздувшись и огнем упекшись,
мясом жареным пахнут; иныя же целы, а за что ни потянешь, то
и оторвется. Псы ходят, рыла зачернивши, печеных тех мяс жрут,
окаянные. На пожарище смрад тяжкий исходит долгое время, так
что невозможно никому пройти, не заткнувши носа. А во время самой гари, вверху пламени, видели однажды двух бесов черных, наподобие эфиопов, с нетопырьими крыльями, ликующих и плещущих
руками, и вопиющих; наши, наши есте! И многие годы на месте том
каждую ночь слышались гласы плачевные: ох, погибли! ох, погибли!
Наконец, противники самосожжения приступили к старцу
Корнилию:
– Почто сам не сгорел? Когда это добро, вам бы, учителям, на-
перед! А то послушников бедных в огонь пихаете, животишек ради
отморных себе на разживу. Все-то вы таковы, саможжения учители;
хорошо, хорошо, да иным, а не вам. Бога побойтесь, довольно прижгли, хоть останки помилуйте!
Тогда, по знаку старца, выступил парень Кирюха, лютый зажи-
гатель. Помахивая топором, крикнул он зычным голосом:
– Кто гореть не хочет добром, выходи с топором – будем бить-
ся. Кто кого зарубит, тот и прав будет. Меня убьет – неугодно-де
Богу сожжение, а я убью – зажигайся!
Никто не принял вызова, и за Кирюхой осталась победа.
Старец Корнилий вышел вперед и сказал:
– Хотящие гореть – стань одесную, не хотящие-ошую!
Толпа разделилась. Одна половина окружила старца; другая ото-
шла в сторону. Самосожженцев оказалось душ восемьдесят, не желавших гореть – около ста.
Старец осенил насмертников крестным знамением и, подняв
глаза к небу, произнес торжественно:
– Тебя ради, Господи, и за веру Твою, и за любовь Сына Божия
Единородного умираем. Не щадим себя сами, души за Тя полагаем,
378
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
да не нарушим своего крещения, принимаем второе крещение огненное, сожигаемся. Антихриста ненавидя. Умираем за любовь
Твою пречистую!
– Гори, гори! Зажигайся! – опять заревела толпа неистовым ревом.
Тихону казалось, что, если он останется дольше в этой безумной
толпе, то сам сойдет с ума.
Он убежал в лес. Бежал до тех пор, пока не смолкли крики. Узкая тропинка привела его к знакомой лужайке, поросшей высокими травами и окруженной дремучими елями, где некогда молился
он сырой земле-матери. На темных верхушках гасло вечернее солнце. По небу плыли золотые тучки. Чаща дышала смолистою свежестью. Тишина была бесконечная.
Он лег ничком на землю, зарылся в траву и опять, как тогда, у Круглого озера, целовал землю, молился земле, как будто
знал, что только земля может спасти его от огненного бреда красной смерти:
Чудная Царица Богородица,
Земля, земля, Мати сырая!
Вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо –
обернулся и увидел Софью.
Она склонилась над ним и смотрела в лицо его молча, пристально.
Он тоже молчал, глядя на нее снизу, так что лицо девушки, под
черным скитским платком в роспуск, выделялось четко на золотистой лазури неба, как лик святой на золоте иконы. Бледною ровною
матовой бледностью, с губами алыми и свежими, как полураскрытый
цветок, с глазами детскими и темными, как омут – лицо это было так
прекрасно, что дух у него захватило, точно от внезапного испуга.
– Вот ты где, братец! – проговорила, наконец, Софья. –
А старец-то ищет везде, ума не приложит, куда пропал. Ну, вставай
же, пойдем, пойдем скорее!
Она была вся торопливая и радостная, словно праздничная.
– Нет, Софья, – произнес он спокойно и твердо. – Не пойду
я больше туда. Полно, будет с меня. Насмотрелся, наслушался. Уйду,
совсем уйду из обители…
379
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– И гореть не будешь?
– Не буду.
– Без меня уйдешь?
Он взглянул на нее с мольбою.
– Софьюшка, голубушка! Не слушай безумных. Не надо го-
реть, – нет на то воли Господней! Грех великий, искушение бесовское! Уйдем вместе, родная!..
Она склонилась к нему еще ниже, с лукавой и нежной улыбкою,
приблизила к его лицу лицо свое, уста к устам, так что он почувствовал ее горячее дыхание.
– Не уйдешь никуда! – прошептала страстным шепотом. – Не
пущу тебя, миленький!..
И вдруг охватила голову его обеими руками, и губы их слились.
– Что ты, что ты, сестрица? Разве можно? Увидят…
– Пусть видят! Все можно, все очистит огонь. Только скажи, что
хочешь гореть…
– Хочешь? – спросила она чуть слышным вздохом, прижимаясь
к нему все крепче и крепче.
Без мысли, без силы, без воли, ответил он таким же вздохом:
– Хочу!
На темных елях последний луч солнца погас, и золотые тучки
посерели, как пепел. Воздух дохнул благовонною влажностью. Лес
приосенил их дремучею тенью. Земля укрыла высокими травами.
А ему казалось, что лес и трава, и земля, и воздух, и небо – все
горит огнем последнего пожара, которым должен истребиться
мир – огнем красной смерти. Но он уже не боялся и верил, что краше Солнца Красная Смерть.
IV
Скит опустел. Иноки разбежались из него, как муравьи из разо-
ренного муравейника.
Самосожженцы собрались в часовню, стоявшую в стороне от
скита, на высоком холме, так что приближение команды не могли
не заметить издали.
Это был сруб из очень ветхого сухого леса, построенный так, чтоб
из него нельзя было во время гари «выкинуться». Окна – как щели.
380
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]