Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
го дня, мучили видения. Он жил двумя жизнями – действительной
и призрачной; и они перемежались, перепутывались, так что не
умел он отличить одну от другой, не знал, что было во сне, что наяву.
То снилось ему, будто бы в застенке отец сечет мать; он слышит
свист кнута в воздухе и гнусное, как будто мокрое шлепанье ударов
по голому телу; видит, как ложатся, одна за другой, темно-багровые
полосы на это бледное-бледное тело, и, отвечая на страшный крик
матери еще более страшным криком, падает мертвый.
То, будто бы, решив отомстить отцу за мать, за себя и за всех,
просыпается ночью в постели, достает из-под подушки бритву, встает в одной рубахе, крадется по темным переходам дворца; перешагнув через спящего на пороге денщика, входит в спальню отца, наклоняется над ним, нащупывает горло и режет, и чувствует, что
кровь у него холодная, как сукровица мертвых тел; в ужасе бросает
недорезанного и бежит без оглядки.
То, будто бы, вспомнив слова Писания об Иуде Предателе: по-
шел и удавился, – пробирается в чулан под лестницей, где свален
всякий хлам, становится на сломанный трехногий стул, подперев
его опрокинутым ящиком, снимает с крюка на потолке веревку, на
которой висит фонарь, делает петлю, накидывает ее на шею и перед
тем, чтобы оттолкнуть ногою стул, хочет перекреститься, но не может, рука не подымается – и вдруг, откуда ни возьмись, большой
черный кот прыгает ему под ноги, ластится, трется, мурлычет, выгибает спину; и, став на задние лапы, передние кладет ему на плечи – и это уже не кот, а исполинский зверь. И царевич узнает в звериной морде лицо человечье – широкоскулое, пучеглазое, с усами
торчком, как у «Кота-котабрыса». И хочет вырваться из лап его. Но
зверь, повалив его, играет с ним, как кошка с мышью, то схватит, то
выпустит и ласкает, и царапает. И вдруг впивается когтями в сердце. И он узнает того, о ком сказано: «Поклонились Зверю, говоря:
кто подобен Зверю сему и кто может сразиться с ним?»
IV
В Воскресение Православия, 2 марта, совершал богослужение
в Успенском соборе новопоставленный архиерей Псковский, Феофан Прокопович.
341
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
В собор пускали только знатных и чиновных лиц.
У одного из четырех исполинских столбов, поддерживавших
свод, покрытых иконописными темными ликами по тусклому золоту, под шатровой синью, где молились древние московские цари,
стоял Петр. Рядом с ним Алексей.
Глядя на Феофана, царевич вспомнил то, что слышал о нем.
Феофан заменил Федоску, главного администратора дел духов-
ных, который устарел и в последнее время все чаще впадал в «меланколию». Это он, Феофан, сочинил указ, повелевавший доносить
о преступлениях государственных, открытых на исповеди. Он же
составлял Духовный Регламент, по коему имел учрежден быть Святейший Синод.
Царевич с любопытством вглядывался в нового архиерея.
Родом черкас – малоросс, лет тридцати восьми, полнокровный,
с лоснящимся лицом, лоснящейся черной бородой и большими лоснящимися черными усами, он походил на огромного жука. Усмехаясь, шевелил усами, как жук. По одной этой усмешке видно было,
что он любит скоромные латинские шуточки – фацетии Поджо не
менее, чем жирные галушки, и острую диалектику не менее, чем добрую горилку. Несмотря на святительскую важность, в каждой черточке лица его так и дрожало, так и бегало, как живчик, что-то
слишком веселое, точно пьяное: он был пьян собственным умом
своим, этот румянорожий Силен в архиерейской рясе. «О, главо,
главо, разума упившись, куда ся преклонишь?» – говаривал в минуты откровенности.
И царевич дивился удивлением великим, как сказано в Апо-
калипсисе, думая о том, что этот бродяга, беглый униат, римского
костела присягатель, ученик сперва иезуитов, а потом протестантов и безбожных философов, может быть и сам безбожник,
сочиняет Духовный Регламент, от которого зависят судьбы русской
церкви.
По возглашении соборным протодиаконом обычной в Воскре-
сение Православия анафемы всем еретикам и отступникам, от
Ария до Гришки Отрепьева и Мазепы, архиерей взошел на амвон
и сказал слово О власти и чести царской.
В слове этом доказывалось то, что должно было сделаться краеу-
гольным камнем Святейшего Синода: государь глава церкви.
342
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Вопиет учитель народов, апостол Павел: несть бо власть аще не
от Бога; сущия же власти от Бога учинены суть. Тем же противляяйся власти, Божию повелению противляется. Дивная воистину вещь!
Сказал бы, что от самих государей послан был Павел на проповедь, так
прилежно увещевает, как бы молотом толчет, тоже паки и паки повторяет: от Бога, от Бога власть. Молю всякого рассудить: что бы мог сказать больше самый верный министр царский? Приложим же еще учению сему, как бы венец, имена и титлы властям высоким приличные,
которые паче украшают царей, нежели порфиры и диадимы. Какие
же титлы? какие имена?Богами и Христами самодержцы нарицаются.
За власть от Бога данную богами, сиесть наместниками Божиими на
земле наречены. Другое же имя – Христос, сиесть.Помазанный, – глаголется от древней оной церемонии, когда елеем помазаны были цари.
И апостол Павел говорит: раби, послушайте господий своих, якоже
и Христа. Се, господ со Христом равняет апостол. Но что весьма удивляет нас и как бы адамантовою бронею истину сию утверждает, – того
преминуть не можем: не только добрым, но и злым и неверным, и нечестивым властям повиноваться велит Писание. Ведомо всякому апостола Петра слово: Бога бойтеся. Царя чтите. Равно повинуйтеся во
всяком страхе владыкам, не точию благим и кротким, но и строптивым. И Давид пророк, сам царь, царя Саула, от Бога отверженного,
нечестивого, Христом Господним нарицает. Яко, рече, Христос Госпо-
день есть. Но, скажешь: каков бы ни был Саул, однако, явным повеле-
нием Божиим на царство помазан, и того ради той чести сподобился.
Добро! Но скажи, кто был Кир Персидский, кто Навуходоносор Вавилонский? Однако же, нарицает их сам Бог у пророков помазанниками
Своими, сиречь, по слову Давидову, Христами Господними. Кто Нерон, римский кесарь? Однако же, учит апостол Петр повиноваться
и ему, лютому христиан мучителю, яко Помазаннику, Христу Господ-
ню. Остается единое сумнительство: что не все-де люди сею должностью повиновения царям обязаны суть, но некие выключаются, именно священство и монашество. Се терн, или паче жало, жало змеино!
Папежский се дух! Ибо священство иной чин есть в народе, а не иное
царство. И как одно дело – воинству, другое – гражданству, и врачам,
и купцам, и мастерам различным, так и пастыри, и все духовные имеют собственное дело свое – быть служителями Божиими, однако же,
покорены суть властям державным. В церкви ветхозаветной левиты
343
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
царям израильским подчинены были во всем. Если же так в Ветхом,
почто и не в Новом завете? Ибо закон о властях непременный и вечный, с пребыванием мира сего пребывающий.
И, наконец, вывод:
– Все люди Российского царства, не только мирские, но и духов-
ные, да имеют имя самодержца своего, благочестивейшего государя
Петра Алексеевича, яко главы своей и отца отечества, и Христа
Господня!
Последние слова произнес он громким голосом, глядя прямо
в лицо государю и подняв правую руку к своду собора, где на тусклом золоте темнел Лик Христа.
И опять царевич дивился удивлением великим.
Ежели, думал он, все цари, даже отступники от Бога, суть Хри-
сты Господни, то кто же последний и величайший из них, грядущий
царь земли – Антихрист?
Кощунство это произносилось архиереем православной церкви
в древнейшем соборе Москвы, перед царем и народом. Казалось бы,
земля должна, раскрывшись, поглотить богохульника, или попалить
его огонь небесный.
Но все было спокойно. За косыми снопами лучей, за голубыми
волнами дыма кадильного, в глубине свода, исполинский Лик Христов как будто возносился от земли, недосягаемый.
Царевич взглянул на отца. Он был тоже спокоен и слушал с бла-
гоговейным вниманием.
Поощренный этим вниманием, Феофан заключил торжественно:
– Благодушествуй, Россия! Величься, хвалися! Да взыграют все
пределы и грады твои: се бо на твоем оризонте, аки светозарное
солнце, восходит пресветлейшего сына царева, трехлетнего младенца, Богом избранного наследника, Петра Петровича, слава! Да
здравствует всерадостно, да царствует благополучно Петр Вторый,
Петр Благословенный! Аминь.
Когда Феофан умолк, из толпы раздался голос, не громкий,
но внятный:
– Боже, спаси, сохрани и помилуй единого истинного наследни-
ка престола всероссийского, благочестивейшего государя царевича
Алексея Петровича!
344
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Толпа, как один человек, дрогнула и замерла от ужаса. Потом зашумела, заволновалась:
– Кто это? Кто это?
– Полоумный, что ль?
– Кликуша, чай, бесноватый.
– Чего караульные смотрят? Как впустили?
– Схватить бы скорей, а то уйдет – в толпе не сыщешь…
В дальних концах собора, где ничего не было видно и слышно,
распространялись нелепые слухи: – Бунт! Бунт!
– Пожар! В алтаре загорелось!
– С ножом человека поймали: царя убить хотел!
И тревога все увеличивалась.
Не обращая на нее внимания, Петр подошел к архиерею, приложился ко кресту и, вернувшись на прежнее место, велел привести
к себе человека, кричавшего «слова неистовые».
Капитан Скорняков-Писарев и два караульные сержанта подвели к царю маленького худенького старичка.
Старичок подал царю бумагу – печатный лист присяги новому
наследнику. Внизу, на месте, оставленном для подписи, что-то было
написано тесным крючковатым приказным почерком.
Петр взглянул на бумагу, потом опять на старичка и спросил:
– Ты кто?
– Артиллерийского приказа бывший подьячий Ларивон Докукин.
Стоявший рядом царевич посмотрел на него и узнал тотчас: это
был тот самый Докукин, которого весною 1715 года встретил он
в Петербурге, в Симеоновской церкви, и который потом в день
праздника Венус в Летнем саду приходил к нему на дом.
Он был все тот же: обыкновенный подьячий из тех, которых зовут чернильными душами, приказными строками – весь жесткий,
точно окаменелый, тусклый, серый, как те бумаги, над которыми
корпел он в своем приказе лет тридцать, пока не выгнали его по фискальному доношению о взятках. Только в самой глубине глаз светилась, так же как тогда, три года назад, неподвижная мысль.
Докукин тоже взглянул на царевича украдкою, и что-то промелькнуло в жестких чертах старика, что вдруг напомнило Алексею, как Докукин молил его порадеть за веру христианскую, и плакал, и обнимал ему ноги, и называл его надеждою российскою.
345
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Присягать не хочешь? – проговорил Петр спокойно, как буд-
то с удивлением.
Докукин, глядя царю прямо в глаза, тем же, как давеча, голосом,
не громким, но внятным, так что слышно было по всему собору, повторил наизусть то, что написано было его рукой на печатном листе:
– За неповинное отлучение и изгнание от престола всероссий-
ского единого истинного наследника, Богом хранимого государя
Алексея Петровича, не присягаю и на том пресвятым Евангелием
не клянусь, и животворящего Креста не целую, и наследника царевича Петра Петровича за истинного не признаваю. Хотя за то и царский гнев на мя прозлиется, буди в том воля Господа Бога моего,
Иисуса Христа. Аминь, аминь, аминь.
Петр посмотрел на него еще с большим удивлением.
– А знаешь ли, что за такую противность воле нашей – смерть?
– Знаю, государь. С тем и пришел, чтобы пострадать за слово
Христово, – ответил Докукин просто.
– Ну, храбрый же ты, старик. Да погоди, то ли ужо запоешь, как
вздерну на дыбу!..
Докукин молча поднял руку и перекрестился широким крестом.
– Слышал ли, – продолжал царь, – что архиерей говорил о пови-
новении властям предержащим? Несть бо власть аще не от Бога …
– Слышал, государь. От Бога всякая власть, а что не от Бога, то и не
власть. Называть же царей нечестивейших, Антихристов Христами Господними не подобает, и за такое слово язык бы вырвать изрекшему!
– Да ты и меня, что ль, почитаешь Антихристом? – спросил
Петр, с едва уловимою, печальною и почти доброю усмешкою. – Говори правду!
Старик потупился было, но тотчас же поднял взор и опять по-
смотрел царю прямо в глаза.
– Благочестивейшим православным царем и самодержцем всерос-
сийским, помазанником Божиим тебя почитаю, – произнес он твердо.
– А коли так, слушался бы воли нашей да молчал бы.
– Царь-государь, ваше величество! Ин и хотел бы молчать, да
невозможное дело – горит во утробе моей, яко пламя палит, понеже совесть нудит – претерпеть не могу… Ежели нам умолчать, то
камни возопиют!
Он упал к ногам царя.
346
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– Государь, Петр Алексеевич, батюшка, послушай нас, бедных,
вопиющих к тебе! Преложить или пременить ничего мы не смеем,
но как родители твои и прародители, и святейшие патриархи спасалися, так и мы хотим спастися и горняго Иерусалима достигнуть.
Бога ради истинного, взыщи истины. Крови ради Христовой, взыщи
истины! Своего ради спасения, взыщи истины! Умири церковь святую, матерь твою. Рассуди нас без гнева и ярости. Помилуй народ
свой, помилуй царевича!..
Петр слушал сперва со вниманием и даже с любопытством, как
будто стараясь понять. Но потом отвернулся, пожимая плечами
со скукой.
– Ну, будет. Не переслушаешь тебя, старик. Мало я, видно, вас,
дураков, казнил да вешал. И чего вы лезете? Какого вам рожна? Аль
думаете, меньше вашего я церковь Божию чту и во Христа, Спасителя моего, верую? И кто поставил вас, рабов, судить между царем
и Богом? Как дерзаете?
Докукин встал и поднял взор к темному Лику в своде собора.
Упавший оттуда луч солнца окружил сияющим венцом седую голову.
– Как дерзаем, царь? – воскликнул он громким голосом. – Слушай, ваше величество! Божественное писание глаголет: что есть человек, что помнишь его, Господи, или сын человеческий, что посещаешь его? Умалил его малым чем от ангелов, славою и честью
венчал его, поставил над делами рук Твоих, все покорил ему под
ноги его. И самовластну повелено человеку быть!..
Медленно, как будто с усилием, Петр отвел глаза от глаз Докукина, – уходя, повернулся к стоявшему рядом Толстому и произнес:
– Взять в приказ, держать за крепким караулом до розыску.
Старика схватили. Он отбивался и кричал, все еще порываясь
что-то сказать. Его связали, подняли на руки и понесли.
– О, таинственные мученики, не ужасайтесь и не отчаивайтесь! – продолжал он кричать, глядя на царевича. – Потерпите,
мало еще потерпите. Господи Иисусе! Аминь!
Царевич смотрел и слушал, весь бледный, дрожащий.
«Вот как нужно, вот как нужно!» – думал он, словно только теперь вдруг понял всю свою жизнь, и точно все перевернулось, опрокинулось в душе его: то, что было тяжестью, сделалось крыльями.
347
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Он знал, что опять впадет в слабость, уныние, отчаяние; но также
знал, что не забудет того, что понял.
И он, как Докукин, поднял взор к темному Лику в своде собора.
И почудилось ему, что в косых лучах солнца, в голубых волнах дыма
кадильного этот исполинский Лик движется, но уже не уходит
прочь от земли, как давеча, а спускается, сходит с неба на землю,
и что это сам Господь грядет.
И с радостью, подобной ужасу, повторял он:
– Ей, гряди. Господи Иисусе.! Аминь.
V
Московский розыск окончен был к 15 марта. Приговором царя
и министров на Генеральном дворе в Преображенском решена
участь обвиняемых.
Царицу-инокиню Елену отправить в Старую Ладогу в девичий
монастырь, а царевну Марью в Шлиссельбург; держать обеих под
крепким караулом. Авраама Лопухина – в С.-Петербург, в Петропавловскую крепость до нового розыска. Прочих казнить.
В тот же день утром на Красной площади, у Лобного места, на-
чались казни. Накануне железные спицы, на которых торчали в течение двадцати лет головы стрельцов, обезглавленных в 1698 году,
очистили, для того, чтобы воткнуть новые головы.
Степана Глебова посадили на кол. Железный кол через затылок
вышел наружу. Внизу была дощечка для сиденья. Чтоб не замерз
и мучился долее, на него надели меховое платье и шапку. Три духовника сторожили по очереди днем и ночью, не откроет ли он чегонибудь перед смертью. «И с того времени, – доносил один из них, –
как посажен Степка на кол, никакого покаяния им, учителям, не
принес; только просил в ночи тайно через иеромонаха Маркелла,
чтобы он сподобил его св. Тайн, как бы он мог принести к нему каким образом тайно; и в том душу свою испроверг, марта против 16
числа, по полунощи в 8 часу, во второй четверти».
Архиерея Ростовского, расстригу Демида колесовали. Рассказыва-
ли, будто бы секретарь, которому поручена была казнь, ошибся: вместо того, чтобы отрубить голову, а труп сжечь, колесовал архиерея.
348
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Кикина также колесовали. Мучения его были медленны, с промежутками: ломали руки и ноги, одну за другою; пытка длилась более
суток. Жесточайшее страдание было оттого, что туго привязанный
к колесу, не мог пошевелиться ни одним членом, только стонал
и охал, умоляя о смерти. Рассказывали также, будто бы на другой
день царь, проезжая мимо Кикина, наклонился к нему и сказал:
«Александр, ты человек умный. Как же дерзнул на такое дело?» –
«Ум любит простор; а от тебя ему тесно», – ответил, будто бы, Кикин.
Третьим колесован духовник царицы, ключарь Федор Пустынный, за то, что свел ее с Глебовым.
Кого не казнили смертью, тем резали носы, языки, рвали ноздри. Многих, которые только слышали о пострижении царицы
и видели ее в мирском платье, велено «бить батоги нещадно».
На площади поставлен четырехугольный столп из белого камня,
вышиною в шесть локтей, с железными по бокам спицами; на них
воткнуты головы казненных; на вершине столпа – широкий плоский камень; на нем трупы; между ними – Глебов, как бы сидящий
в кругу сообщников.
Царевич должен был присутствовать при всех этих казнях.
Последним колесован Ларион Докукин. На колесе объявил, что
имеет нечто открыть государю; снят с колеса и привезен в Преображенское. Когда царь подошел к нему, он был уже в предсмертном бреду, лепетал что-то невнятное о Христе Грядущем. Потом
как будто пришел в себя на мгновение, посмотрел в глаза царю пристально и сказал:
– Ежели, государь, казнишь сына, то падет сия кровь на весь
твой род, от главы на главу, до последних царей. Помилуй царевича,
помилуй Россию!
Петр молча отошел от него и велел отрубить ему голову.
На другой день после казней, накануне отъезда царя в Петербург, назначено было в Преображенском «нощеденствие» всепьянейшего собора.
В эти кровавые дни, так же, как во время стрелецких казней
и как вообще в самые черные дни своей жизни, Петр усерднее, чем
когда-либо, занимался шутовским собором. Как будто нарочно
оглушал себя смехом.
349
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Недавно был избран на место покойного Никиты Зотова новый
князь-папа, Петр Иванович Бутурлин, бывший «СанктПетербурхский митрополит». Избрание «Бахусоподражительного
отца» совершилось в Петербурге, рукоположение в Москве, перед
самым приездом царевича.
Теперь, в Преображенском, предстояло облачение новоизбранно-
го папы в ризы и митру – шутовское подобие облачения патриаршего.
Царь нашел время среди Московского розыска сам сочинить
и расписать весь чин церемонии.
«Нощеденствие» происходило в обширной бревенчатой, обитой
алыми сукнами, освещенной восковыми свечами палате, рядом
с Генеральным двором и пыточным застенком. Узкие длинные столы расположены были подковою; среди них – возвышение со ступенями, на которых сидели жрецы-кардиналы и другие члены собора; под бархатным пологом – трон из бочек, уставленный сверху
донизу стеклянными шкаликами и бутылками.
Когда все собрались, ключарь и кардинал-протодиакон – сам
царь – ввели торжественно под руки новоизбранного папу. Перед
ним несли две фляги с «вином пьянственнейшим», одну – позолоченную, другую – посеребренную, и два блюда, одно – с огурцами,
другое – с капустою, а также непристойные иконы голого Бахуса.
Князь-папа, трижды кланяясь князю-кесарю и кардиналам, поднес
его величеству дары – фляги и блюда.
Архижрец спросил папу:
– Зачем, брате, пришел и чего от нашей немерности просишь?
– Еже облеченным быть в ризы отца нашего Бахуса, –
отвечал папа.
– Как содержишь закон Бахусов и во оном подвизаешься?
– Ей, всепьянейший отче! Возставь поутру, еще тьме сущей
и свету едва являющуюся, а иногда и о полунощи, слив две-три чарки, испиваю и остальное время дня не туне, но сим же образом препровождаю, разными питиями чрево свое, яко бочку, добре наполняю, так что иногда и яства мимо рта моего ношу от дрожания
десницы и предстоящей в очах моих мглы; и так всегда творю
и учить мне врученных обещаюсь, инако же мудрствующих отвергаю и яко чуждых, анафематствую всех пьяноборцев. Аминь.
Архижрец возгласил:
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]