Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
ловеческий – великая философия, и труднее людей знать, нежели
многие книги наизусть помнить».
С какою беспечною легкостью, с каким веселым лицом объявил
сегодня царевич, что едет к отцу. Он был точно сонный или пьяный;
все время смеялся каким-то жутким, жалким смехом.
«Ах, бедненький, бедненький! – сокрушенно покачал Петр Андреевич головою и, затянувшись понюшкою, смахнул слезинку, которая выступила на глазах, не то от табаку, не то от жалости. – Яко
агнец безгласный ведом на заклание. Помоги ему, Господь!»
Петр Андреевич имел сердце доброе и даже чувствительное.
«Да, жаль, а делать нечего, – утешился он тотчас, – на то и щука
в море, чтоб карась не дремал! Дружба дружбою, а служба службою».
Заслужил-таки он, Толстой, царю и отечеству, не ударил лицом
в грязь, оказался достойным учеником Николы Макиавеля, увенчал
свое поприще: теперь уже сама планета счастия сойдет к нему
на грудь андреевской звездою – будут, будут графами Толстые и ежели в веках грядущих прославятся, достигнут чинов высочайших,
то вспомнят и Петра Андреевича! «Ныне отпущаеши раба Твоего,
Господи!»
Мысли эти наполнили сердце его почти шаловливою резвостью.
Он вдруг почувствовал себя молодым, как будто лет сорок с плеч долой. Кажется, так бы и пустился в пляс, точно на руках и ногах выросли крылышки, как у бога Меркурия.
Он держал сургуч над пламенем свечи. Пламя дрожало, и огромная тень голого черепа – он снял на ночь парик – прыгала на стене,
словно плясала и корчила шутовские рожи, и смеялась, как мертвый череп. Закипели, закапали красные, как кровь, густые капли
сургуча. И он тихонько напевал свою любимую песенку:
Покинь, Купидо, стрелы:
Уже мы все не целы,
Но сладко уязвлены
Любовною стрелою
Твоею золотою,
Любви все покорены.
В письме, которое Толстой отправлял государю, царевич писал:
291
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
«Всемилостивейший Государь-батюшка!
Письмо твое, государь, милостивейшее через господ Толстого и Румянцева получил, из которого – также из устного
мне от них милостивое от тебя, государя, мне, всякой милости недостойному, в сем моем своевольном отъезде, буде
я возвращуся, прощение принял; о чем со слезами благодаря
и припадая к ногам милосердия вашего, слезно прошу о оставлении преступлений моих мне, всяких казней достойному.
И надеяся на милостивое обещание ваше, полагаю себя
в волю вашу и с присланными от тебя, государя, поеду из Неаполя на сих днях к тебе, государю, в Санкт-Питербурх.
Всенижайший и непотребный раб и недостойный назватися сыном Алексей»
КНИГА СЕДЬМАЯ
ПЕТР ВЕЛИКИЙ
I
Петр встал рано. «Еще черти в кулачки не били», – ворчал сон-
ный денщик, затоплявший печи. Ноябрьское черное утро глядело
в окна. При свете сального огарка, в ночном колпаке, халате и кожаном переднике, царь сидел за токарным станком и точил из кости
паникадило в собор Петра и Павла, за полученное от Марциальных
вод облегчение болезни; потом из карельской березы – маленького
Вакха с виноградною гроздью – на крышку бокала. Работал с таким
усердием, как будто добывал этим хлеб насущный.
В половине пятого пришел кабинет-секретарь, Алексей Васи-
льевич Макаров. Царь стал к налою – ореховой конторке, очень высокой, человеку среднего роста по шею, и начал диктовать указы
о коллегиях, учреждаемых в России по совету Лейбница, «по образцу и прикладу других политизованных государств». Как в часах одно
колесо приводится в движение другим, – говорил философ царю, –
так в великой государственной машине одна коллегия должна приводить в движение другую, и если все устроено с точною соразмер-
292
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
ностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет
показывать стране счастливые часы».
Петр любил механику, и его пленяла мысль превратить государство в машину. Но то, что казалось легким в мыслях, оказывалось
трудным на деле.
Русские люди не понимали и не любили коллегий, называли их
презрительно калегами и даже калеками. Царь пригласил иностранных ученых и «в правостях искусных людей». Они отправляли дела
через толмачей. Это было неудобно. Тогда посланы были в Кенигсберг русские молодые подьячие «для научения немецкому языку,
дабы удобнее в коллегиум были, а за ними надзиратели, чтоб не гуляли». Но надзиратели гуляли вместе с надзираемыми. Царь дал указ:
«Всем коллегиям надлежит ныне на основании шведского устава сочинить во всех делах и порядках регламент по пунктам; а которые
пункты в шведском регламенте не удобны, или с ситуациею здешнего государства несходны, – оные ставить по своему рассуждению».
Но своего рассуждения не было, и царь предчувствовал, что в новых
коллегиях дела пойдут так же, как в старых приказах. «Все тщетно, –
думал он, – пока у нас не познают прямую пользу короны, чего и во
сто лет неуповательно быть».
Денщик доложил о переводчике чужестранной коллегии, Василии Козловском. Вышел молодой человек, бледный, чахоточный.
Петр отыскал в бумагах и отдал ему перечеркнутую, со многими отметками карандашом на полях, рукопись – трактат о механике.
– Переведено плохо, исправь.
– Ваше величество! – залепетал Козловский, робея и заикаясь. –
Сам творец той книги такой стилус положил, что зело трудно разуметь, понеже писал сокращенно и прикрыто, не столько зря на
пользу людскую, сколько на субтильность своего философского
письма. А мне за краткостью ума моего невозможно понять.
Царь терпеливо учил его.
– Не надлежит речь от речи хранить, но самый смысл выразумев, на свой язык уже так писать, как внятнее, только храня то, чтоб
дела не проронить, а за штилем их не гнаться. Чтоб не праздной
ради красоты, но для пользы было, без излишних рассказов, которые время тратят и у читающих охоту отнимают. Да не высоким
славянским штилем, а простым русским языком пиши, высоких
293
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
слов класть ненадобно, посольского приказу употреби слова. Как говоришь, так и пиши, просто. Понял?
– Точно так, ваше величество! – ответил переводчик, как солдат по
команде, и понурил голову с унылым видом, как будто вспомнил своего
предшественника, тоже переводчика иностранной коллегии, Бориса
Волкова, который, отчаявшись над французскою Огородною книгою,
Le jardinage de Quintiny и убоясь царского гнева, перерезал себе жилы.
– Ну, ступай с Богом. Явись же со всем усердием. Да скажи Ав-
рамову: печать в новых книгах перед прежней толста и нечиста. Литеры буки и покой переправить – почерком толсты. И переплет дурен, а паче оттого, что в корне гораздо узко вяжет – книги
таращатся. Надлежит слабко и просторно в корне вязать.
Когда Козловский ушел, Петр вспомнил мечты Лейбница о все-
общей русской Энциклопедии, «квинтэссенции наук, какой еще
никогда не бывало», о Петербургской Академии, верховной коллегии ученых правителей с царем во главе, о будущей России, которая,
опередив Европу в науках, поведет ее за собою.
«Далеко кулику до Петрова дня!» – усмехнулся царь горькою
усмешкою. Прежде чем просвещать Европу, надо самим научиться
говорить по-русски, писать, печатать, переплетать, делать бумагу.
Он продиктовал указ:
– В городах и уездах по улицам пометный негодный всякий
холст и лоскутья сбирая, присылать в Санктпетербургскую канцелярию, а тем людям, кто что оного собрав объявит, платить по осьми денег за пуд.
Эти лоскутья должны были идти на бумажные фабрики.
Потом указы – о сальном топлении, об изрядном плетении лап-
тей, о выделке юфти для обуви: «понеже юфть, которая употребляется на обуви, весьма негодна к ношению, ибо делается с дегтем,
и когда мокроты хватит, распалзывается и вода проходит, того ради
оную надлежит делать с ворваньим салом».
Заглянул в аспидную доску, которую вешал с грифелем на ночь
у изголовья постели, чтобы записывать, просыпаясь, приходившие
ему в голову мысли о будущих указах. В ту ночь было записано:
«Где класть навоз? – Не забывать о Персии. – О рогожах».
Велел Макарову прочитать вслух письмо посланника Волынско-
го о Персии.
294
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
«Здесь такая ныне глава, что, чаю, редко такого дурачка можно сыскать и между простых, не только из коронованных. Бог ведет к падению сию корону. Хотя настоящая война наша шведская нам и возбраняла б, однако, как я здешнюю слабость вижу, нам не только целою
армиею, но и малым корпусом великую часть Персии присовокупить
без труда можно, к чему удобнее нынешнего времени будет».
Отвечая Волынскому, приказал отпустить купчину по Амударье
реке, дабы до Индии путь водяной сыскать, и все описывая, делать
карту; заготовить также грамоту к Моголу – Далай-Ламе Тибетскому.
Путь в Индию, соединение Европы с Азией было давнею мечтой
Петра.
Еще двадцать лет тому назад в Пекине основана была православная церковь во имя Св. Софии Премудрости Божьей. «Le czar
peut unir la Chine avec l’Europe. Царь может соединить Китай с Европою», – предсказывал Лейбниц. «Завоеваниями царя в Персии
основано будет государство сильнее Римского», – предостерегали
своих государей иностранные дипломаты. «Царь, как другой Александр, старается всем светом завладеть», – говорил султан. Петр достал и развернул карту земного шара, которую сам начертил однажды, размышляя о будущих судьбах России; надписьЕвропа – к западу,
надпись Азия – к югу, а на пространстве от Чукотского мыса до Немана и от Архангельского до Арарата – надпись Россия – такими
же крупными буквами, как Европа, Азия. «Все ошибаются, – говорил он, – называя Россию государством, она часть света».
Но тотчас, привычным усилием воли, от мечты вернулся к делу,
от великого к малому.
Начал диктовать указы о «месте, приличном для навозных складов»; о замене рогожных мешков для сухарей на галеры – волосяными; для круп и соли – бочками, или мешками холщовыми; «а рогож отнюдь бы не было», о сбережении свинцовых пулек при
учении солдат стрельбе; о сохранении лесов; о неделании выдолбленных гробов – «делать только из досок сшивные»; о выписке
в Россию образца английского гроба.
Перелистывал записную книжку, проверяя, не забыл ли чегонибудь нужного. На первой странице была надпись: In Gottes
Namen – Во имя Господне. Следовали разнообразные заметки; иногда в двух, трех словах обозначался долгий ход мысли:
295
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
«О некотором вымышлении, через которое многие разные таинства натуры можно открывать.
Пробовательная хитрость. Как тушить нефть купоросом. Как варить пеньку в селитренной воде. Купить секрет, чтоб кишки заливные делать.
Чтоб мужикам учинить какой маленький регул о законе
Божием и читать по церквам для вразумления.
О подкидных младенцах, чтоб воспитывать.
О заведении китовой ловли.
Падение греческой монархии от презрения войны.
Чтобы присылали французские ведомости.
О приискании в Немецкой земле комедиантов за большую плату.
О русских пословицах. О лексиконе русском.
О химических секретах, как руду пробовать.
Буде мнят законы естества смышленые, то для чего
животные одно другое едят, и мы на что им такое бедство
чиним?
О нынешних и старых делах, против афеистов.
Сочинить самому молитву для солдат: «Боже великий,
вечный и святый, и проч.»
Дневник Петра напоминал дневники Леонардо да Винчи.
В шесть часов утра стал одеваться. Натягивая чулки, заметил дыру.
Присел, достал иголку с клубком шерсти и принялся чинить. Размышляя о пути в Индию, по следам Александра Македонского,
штопал чулки.
Потом выкушал анисовой водки с кренделем, закурил трубку,
вышел из дворца, сел в одноколку с фонарем, потому что было еще
темно, и поехал в Адмиралтейство.
II
Игла Адмиралтейства в тумане тускло рдела от пламени пятнад-
цати горнов. Недостроенный корабль чернел голыми ребрами, как
остов чудовища. Якорные канаты тянулись, как исполинские змеи.
Визжали блоки, гудели молоты, грохотало железо, кипела смола.
296
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
В багровом отблеске люди сновали, как тени. Адмиралтейство похоже было на кузницу ада.
Петр обходил и осматривал все. Проверял в оружейной палате,
точно ли записан калибр чугуных ядер и гранат, сложенных пирамидами под кровлями, «дабы ржа не брала»; налиты ли внутри салом флинты и мушкеты; исполнен ли указ о пушках: «надлежит зеркалом высмотреть, гладко ль проверчено, и нет ли каких раковин,
или зацепок от ушей к дулу; ежели явятся раковины, надлежит освидетельствовать трещоткою, сколь глубоки».
По запаху различал достоинство моржового сала, на ощупь –
легкость парусных полотен – от тонкости ли ниток или от редкости
тканья эта легкость. Говорил с мастерами, как мастер.
– Доски притесывать плотно. Выбирать хотя и двухгодовалые,
а что более, то лучше, понеже когда не высохнут и выконопачены
будут, то не токмо рассохнутся, но еще от воды разбухнут и конопать сдавят…
– Вегерсы сшивать нагелями сквозь борт. По концам класть
букбанды, крепить в баркгоуты и внутри расклепывать…
– Дуб надлежит в дело самый добрый зеленец, видом бы просинь,
а не красен был. Из такого дуба корабль уподобится железному, ибо
и пуля фузейная не весьма его возьмет, полувершка не проест…
В пеньковых амбарах брал из бунтов горсти пеньки между колен, тщательно рассматривал, встряхивал и разнимал по-мастерски.
– Канаты корабельные становые дело великое и страшное: делать надлежит из самой доброй и здоровой пеньки. Ежели канат надежен, кораблю спасение, а ежели худ, кораблю и людям погибель.
Всюду слышались гневные окрики царя на поставщиков и
подрядчиков:
– Вижу я, в мой отъезд все дело раковым ходом пошло!
– Принужден буду вас великим трудом и непощадным штрафом живота паки в порядок привесть!
– Погодите, задам я вам памятку, до новых веников не
забу дете!
Длинных разговоров не терпел. Важному иностранцу, который
говорил долго о пустяках, плюнул в лицо, выругал его матерным
словом и отошел.
Плутоватому подьячему заметил:
297
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Чего не допишешь на бумаге, то я тебе допишу на спине!
На ходатайство об увеличении годовых окладов господам адми-
ралтейцам-советникам положил резолюцию:
– Сего не надлежит, понеже более клонится к лакомству и кар-
ману, нежели к службе.
Узнав, что на нескольких судах галерного флота «солонина яви-
лась гнилая, пять недель одних снятков ржавых и воду солдаты употребляли, отчего 1.000 человек заболело и службы лишились», – разгневался не на шутку. Старого, почтенного капитана, отличившегося
в битве при Гангуте, едва не ударил по лицу:
– Ежели впредь так станешь глупо делать, то не пеняй, что на ста-
рости лет обесчещен будешь! Для чего с таким небрежением делается
главное дело, которое тысячи раз головы твоей дороже? Знать, что
устав воинский редко чтешь! Повешены будут офицеры оных галер,
и ты за слабую команду едва не тому ж последовать будешь!
Но опустил поднятую руку и сдержал гнев.
– Никогда б я от тебя того не чаял, – прибавил уже тихо, с та-
ким упреком, что виновному было бы легче, если бы царь его ударил.
– Смотри же, – сказал Петр, – дабы отныне такого дисмило-
сердия не было, ибо сие пред Богом паче всех грехов. Слышал я намедни, что и здесь, в Питербурхе, при гаванной работе, летошний
год так без призрения люди были, особливо больные, что по улицам
мертвые валялись, что противно совести и виду не только христиан,
но и варваров. Как у вас жалости нет? Ведь не скоты, а души христианские. Бог за них спросит!
III
В своей одноколке Петр ехал по набережной в Летний дворец,
где в тот год зажился до поздней осени, потому что в Зимнем шли
перестройки.
Думал о том, почему прежде возвращаться домой к обеду и сви-
данию с Катенькой было радостно, а теперь почти в тягость. Вспомнил подметные письма с намеками на жену и молоденького смазливого немчика, камер-юнкера Монса.
Катенька всегда была царю верною женою, доброю помощни-
цей. Делила с ним все труды и опасности. Следовала с ним в похо-
298
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
дах, как простая солдатка. В Прутском походе, «поступая помужски, а не по-женски», спасла всю армию. Он звал ее своею
«маткою». Оставаясь без нее, чувствовал себя беспомощным, жаловался, как ребенок: «Матка! Обшить, обмыть некому».
Они ревновали друг друга, шутя. «Письмо твое прочитав, гораздо я задумался. Пишешь, чтоб я не скоро к тебе приезжал, якобы
для лекарства, а делом знатно, сыскала кого-нибудь моложе меня:
пожалуй, отпиши, из наших или из немцев? Так-то вы, Евины дочки, делаете над нами, стариками!» – «Стариком не признаваю, –
возражала она, – и напрасно затеяно, что старик, а надеюсь, что
и вновь к такому дорогому старику с охотою сыщутся. Таково-то
мне от вас! Да и я имею ведомость, будто королева шведская желает
с вами в амуре быть: и мне в том не без сумнения».
Во время разлуки обменивались, как жених и невеста, по дарками.
Катенька посылала ему за тысячи верст венгерского, водки-«крепыша»,
свежепросольных огурцов, «цытронов», «аплицынов», – «ибо наши
вам приятнее будут. Даруй Боже во здравие кушать».
Но самые дорогие подарки были дети. Кроме двух старших, Лизаньки и Аннушки, рождались они хилыми и скоро умирали. Больше всех любил он самого последнего, Петиньку, «Шишечку», «Хозяина Питербурхского», объявленного, вместо Алексея, наследником
престола. Петинька родился тоже слабым, вечно болел и жил одними лекарствами. Царь дрожал над ним, боялся, что умрет. Катенька
утешала царя, «я чаю, что ежели б наш дорогой старик был здесь, то
и другая шишечка на будущий год поспела».
В этой супружеской нежности была некоторая слащавость –
неожиданная для грозного царя, галантная чувствительность. «Я
здесь остригся, и хотя неприятно будет, однако ж, обрезанные
свои волосища посылаю тебе». – «Дорогие волосочки ваши я исправно получила и о здоровье вашем довольно уведомилась». –
«Посылаю тебе, друг мой сердешненькой, цветок да мяты той, что
ты сама садила. Слава Богу, все весело здесь, только когда на загородный двор придешь, а тебя нет, очень скушно», – писал он из
Ревеля, из ее любимого сада Катериненталя. В письме были засохший голубенький цветок, мята и выписка из английских курантов: «В прошлом году, октября 11 дня, прибыли в Англию из провинции Моумут два человека, которые по женитьбе своей жили
299
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
110 лет, а от рождения мужского полу 126 лет, женского 125 лет».
Это значило: Дай Боже и нам с тобою прожить так же долго
в счастливом супружестве.
И вот теперь, на склоне лет, в это унылое осеннее утро, вспоми-
ная прожитую вместе жизнь и думая о том, что Катенька может ему
изменить, променять своего «старика» на первого смазливого мальчишку, немца подлой породы, он испытывал не ревность, не злобу, не
возмущение, а беззащитность ребенка, покинутого «маткою».
Отдал вожжи денщику, согнулся, сгорбился, опустил голову, и от
толчков одноколки по неровным камням голова его качалась, как будто от старческой слабости. И весь он казался очень старым, слабым.
Куранты за Невою пробили одиннадцать. Но свет утра похож
был на взгляд умирающего. Казалось, дня совсем не будет. Шел снег
с дождем. Лошадиные копыта шлепали по лужам. Колеса брызгали
грязью. Сырые тучи, медленно ползущие, пухлые, как паучьи брюха,
такие низкие, что застилали шпиц Петропавловской крепости, серые воды, серые дома, деревья, люди – все, расплываясь в тумане,
подобно было призракам.
Когда въехали на деревянный подъемный мостик Лебяжьей ка-
навы, из Летнего сада запахло земляною, точно могильною, сыростью и гнилыми листьями – садовники в аллеях сметали их метлами в кучи. На голых липах каркали вороны. Слышался стук
молотков; то мраморные статуи на зиму, чтоб сохранить от снега
и стужи, заколачивали в узкие длинные ящики. Казалось, воскресших богов опять хоронили, заколачивали в гробы.
Меж лилово-черных мокрых стволов мелькнули светло-желтые
стены голландского домика с железною крышею шашечками, жестяным флюгером в виде Георгия Победоносца, белыми лепными
барельефами, изображавшими басни о чудах морских, тритонах
и нереидах, с частыми окнами и стеклянными дверями прямо в сад.
Это был Летний дворец.
IV
Во дворце пахло кислыми щами. Щи готовились к обеду. Петр
любил их так же, как другие простые солдатские кушанья.
В столовую через окно прямо из кухни, очень опрятной, выло-
женной изразцами, с блестящей медной посудой по стенам, как
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]