Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– А кого любишь больше, меня или бабушку?
Алеша молчит, ему трудно решить. Но вдруг еще крепче прижимается к отцу и, весь дрожа, замирая от стыдливой нежности, шепчет ему на ухо:
– Люблю батю, больше всех люблю!..
…И сразу все исчезло – и теремные покойчики, и пуховая постелька, и мать, и бабушка, и нянюшки. Он точно провалился
в какую-то черную яму, выпал, как птенец из гнезда, прямо на мерзлую жесткую землю.
Большая холодная комната с голыми серыми стенами, с железными решетками в окнах. Он теперь уже не спит, а только всегда
хочет спать и не может выспаться – будят слишком рано. Сквозь
туман, который ест глаза, видны длинные казармы, желтые цейхгаузы, полосатые будки, земляные валы с пирамидами ядер, с жерлами
пушек, и Сокольничье поле, покрытое талым серым снегом, под серым небом, с мокрыми воронами и галками. Слышна барабанная
дробь, окрики военных экзерциций: Во фрунт! Мушкет на плечо!
Мушкет на караул! Направо кругом! – и сухой треск ружейной
пальбы, и опять барабанная дробь.
С ним – тетка, царевна Наталья Алексеевна, старая дева с желтым лицом, костлявыми пальцами, которые пребольно щиплют,
и злыми колючими глазами, которые смотрят на него так, как будто
хотят съесть: «У, паршивый, Авдотькин щенок!»…
Лишь долгое время спустя узнал он, что случилось. Царь, вернувшись из Голландии, сослал жену, царицу Авдотью, в Суздальский монастырь, где насильно постригли ее под именем Елены, а сына взял из
Кремлевских теремов в село Преображенское, в новый Потешный
дворец. Рядом с дворцом – застенки Тайной Канцелярии, где производится розыск о стрелецком бунте. Там каждый день пылает более
тридцати костров, на которых пытают мятежников.
Наяву или во сне было то, что ему вспоминалось потом, он и сам не
знал. Крадется, будто бы, ночью вдоль острых бревен забора, которым
окружен тюремный двор. Оттуда слышатся стоны. Свет блеснул в щель
между бревнами. Он приложил к ней глаз и увидел подобие ада.
Огни горят горючие,
Котлы кипят кипучие,
211
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Ножи точат булатные,
Хотят тебя зарезати.
Людей жарят на огне; подымают на дыбу и растягивают, так что
суставы трещат; раскаленными докрасна железными клещами ломают ребра, – «подчищают ногти», колют под них разожженными
иглами. Среди палачей – царь. Лицо его так страшно, что Алеша не
узнает отца: это он и не он – как будто двойник его, оборотень. Он
собственноручно пытает одного из главных мятежников. Тот терпит все и молчит. Уже тело его – как окровавленная туша, с которой мясники содрали кожу. Но он все молчит, только смотрит прямо в глаза царю, как будто смеется над ним.
Умирающий вдруг поднял голову и плюнул в глаза царю.
– Вот тебе, собачий сын. Антихрист!..
Царь выхватил кортик из ножен и вонзил ему в горло. Кровь
брызнула царю в лицо.
Алеша упал без чувств. Утром нашли его солдаты под забором,
на краю канавы. Он долго пролежал больным, без памяти.
Едва оправившись, присутствовал, по воле батюшки, на торже-
ственном посвящении дворца Лефорта богу Бахусу. Алеша – в новом немецком кафтане с жесткими фалдами на проволоках,
в огромном парике, который давит голову. Тетка – в пышном роброне. Они в особой комнате, смежной с тою, где пируют гости.
Тафтяные завесы, последний остаток теремного затвора, скрывают
их от гостей. Но Алеше видно все: члены всепьянейшего собора, несущие, вместо священных сосудов, кружки с вином, фляги с медом
и пивом; вместо Евангелия – открывающийся в виде книги погребец со склянками различных водок; курящийся в жаровнях табак –
вместо ладана. Верховный жрец, князь-папа, в шутовском подобье
патриаршей ризы, с нашитыми игральными костями и картами,
в жестяной митре, увенчанной голым Вакхом, и с посохом, украшенным голою Венерою, благословляет гостей двумя чубуками, сложенными крест-накрест. Начинается попойка. Шуты ругают старых бояр, бьют их, плюют им в лицо, обливают вином, таскают за
волосы, режут насильно бороды, выщипывают их с кровью и мясом.
Пиршество становится застенком. Алеше кажется, что он все это
видит в бреду. И опять не узнает отца: это двойник его, оборотень.
212
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
«Светлопорфирный великий государь царевич Алексей Петрович, сотворив о Безначальном альфы начало, и в немного ж времени, совершив литер и слогов учение, по обычаю аз-буки, учит
Часослов», – доносил царю «последнейший раб», Никишка Вяземский, царевичев дядька. Он учил Алешу по Домострою, «как всякой
святыни касаться: чудотворные образа и многоцелебные мощи целовать с опасением и губами не плескать, и дух в себе удерживать,
ибо мерзко Господу наш смрад и обоняние; просвиру святую вкушать бережно, крохи наземь не уронить, зубами не откусывать,
как прочие хлебы, но, уламываючи кусочками, класть в рот и есть
с верою и со страхом». Слушая эти наставления, Алеша вспоминал,
как во дворце Лефорта перед бесстыжею немкою Монсихой пьяный Никишка, вместе с князем-папою и прочими шутами, отплясывал вприсядку под свист «весны» и кабацкую песенку:
На поповском лугу, их! вох!
Потерял я дуду, их! вох!
Ученый немец, барон Гюйссен представил царю Methodus
instructionis, «Наказ, по коему тот, ему же учение его высочества го-
сударя царевича поверено будет, поступать имеет».
«В чувстве и сердце любовь к добродетелям всегда насаждать
и утверждать, також о том трудиться, дабы ему отвращение и мерзость ко всему, еже пред Богом злодеяние именуется, внушено, и из
того происходящие тяжкие последствия основательно представлены
и прикладами из Божественного Писания и светских гисторий освидетельствованы были. Французскому языку учить, который ни чрез
что иное лучше, как чрез повседневное обходительство, изучен быть
может. Расцвеченные маппы географические показывать. К употреблению цыркуля помалу приучать, изрядство и пользу геометрии
представлять. Начало к военным экзерцициям, штурмованью, танцованью и конской езде учинить. К доброму русскому штилю, то есть
слогу приводить. Во все почтовые дни французские куранты с Меркурием гисторическим прилежно читать, и купно о том политические
и нравоучительные напоминания представлять. Телемака к наставлению его высочества, яко зерцало и правило предбудущего его правительства, во всю жизнь употреблять. А дабы непрестанным учением
213
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
и трудами чувств не наскучить, к забаве игру труктафель в умеренное
употребление привесть. Все труды сии возможно в два года удобно
отправить и потом его высочество в науках к совершенству приводить, без потеряния времени, дабы он к основательному известию
приступить мог: о всех делах политических в свете; о истинной пользе
сего государства; о всех потребных искусствах, якоже фортификации,
артиллерии, архитектуре гражданской, навигации и прочее, и прочее – к наивящей его величества радости и к собственной его
высочеств, бессмертной славе».
Для исполнения Наказа выбрали первого попавшегося немца.
Мартына Мартыновича Нейбауера. Он учил Алешу правилам
«европейских кумплиментов и учтивств», по книжке «Юности
честное зерцало».
«Наипаче всего должны дети отца в великой чести содержать.
И когда от родителей что им приказано, всегда шляпу в руках держать и не с ним в ряд, но немного уступя, позади оных, к стороне
стоять, подобно яко паж некоторый, или слуга. Также встретившего,
на три шага не дошед и шляпу приятным образом сняв, поздравлять.
Ибо лучше, когда про кого говорят: он есть вежлив, смиренный кавалер и молодец, нежели когда скажут: он есть спесивый болван. На
стол, на скамью или на что иное не опираться, и не быть подобным
деревенскому мужику, который на солнце валяется. Младые отроки
не должны носом храпеть и глазами моргать. И сия есть не малая
гнусность, когда кто часто сморкает, яко бы в трубу трубит, или громко чихает, и тем других людей, или в церкви детей малых устрашает.
Обрежь ногти, да не явятся, яко бы оные бархатом обшиты. Сиди за
столом благочинно, прямо, зубов ножом не чисти, но зубочисткою,
и одною рукою прикрой рот, когда зубы чистишь. Над ествою не чавкай, как свинья, и головы не чеши, ибо так делают крестьяне. Младые
отроки должны всегда между собою иностранными языками говорить, дабы тем навыкнуть могли, и можно бы их от других незнающих болванов распознать».
Так пел в одно ухо царевичу немец, а в другое – русский:
«Не плюй, Олешенька, направо – там ангел хранитель; плюй налево – там бес. Не обувай, дитятко, левую ножку наперед правой –
грешно. Собирай в бумажку и храни ноготки свои стриженные,
было бы чем на гору Сионскую, в царство небесное лезть». Немец
214
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
смеялся над русским, русский над немцем – и Алеша не знал, кому
верить. «Горделивый студент, мещанский сын из Гданска» ненавидел Россию. «Что это за язык? – говаривал он. – Риторики и грамматики на этом языке быть не может. Сами русские попы не в силах объяснить, что они в церкви читают. От русского языка одно
непросвещение и невежество!» Он всегда был пьян и, пьяный, еще
пуще ругался:
– Вы-де ничего не знаете, у вас все варвары! Собаки, собаки!
Гундсфоты!..
Русские дразнили немца «Мартынушкой – мартышкою» и доносили царю, что «вместо обучения государя царевича, он, Мартын,
подает ему злые приклады, сочиняет противность к наукам и к обхождению с иностранными». Алеше казалось, что оба дядьки –
и русский, и немец – одинаковые хамы.
Так надоест, ему, бывало, Мартын Мартынович за день, что ночью снится в виде ученой мартышки, которая, по правилам европейских кумплиментов и учтивств, кривляется перед Юности честным зерцалом. Кругом стоят, как на стенах Золотой палаты
с иконописными ликами, древние московские цари, патриархи,
святители. А Мартышка смеется над ними, ругается: «Собаки, собаки! Гундсфоты! Вы все ничего не знаете, у вас все варвары!» И чудится Алеше сходство этой обезьяньей морды с искаженным судорогой, лицом не царя, не батюшки, а того, другого, страшного
двойника его, оборотня. И мохнатая лапа тянется к Алеше и хватает его за руку, и тащит.
И опять он проваливается, теперь уже на самый край света, на
плоское взморье со мшистыми кочками ржавых болот, с бледным,
точно мертвым, солнцем, с низким, точно подземным, небом. Здесь
все туманно, похоже на призрак. И он сам себе кажется призраком,
как будто умер давно и сошел в страну теней.
Тринадцати лет записан царевич в солдаты бомбардирской
роты и взят в поход под Нотебург. Из Нотебурга в Ладогу, из Ладоги в Ямбург, в Копорье, в Нарву, – всюду таскают его за войском
в обозе, чтоб приучить к военным экзерцициям. Почти ребенок,
терпит он со взрослыми опасности, лишения, холод, голод, беско-
1
1
Сукины дети, подлецы (нем. Hundsfott).
215
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
нечную усталость. Видит кровь и грязь, все ужасы и мерзости войны.
Видит отца, но мельком, издали. И каждый раз, как увидит – сердце
замрет от безумной надежды: вот подойдет, подзовет, приласкает.
Одно бы слово, один взор – и Алеша ожил бы, понял, чего хотят от
него. Но отцу все некогда: то шпага, то перо, то циркуль, то топор
в руке его. Он воюет со Шведом и вбивает первые сваи, строит первые домики Санкт-Питерсбурха.
«Милостивый мой Государь Батюшка, прошу у тебя,
Государя, милости, прикажи о своем здравии писанием посетить, мне во обрадование, чего всегда слышать усердно
желаю.
Сынишко твой Алешка благословения твоего прошу
и поклонение приношу.
Из Питербурха. 25 августа 1703».
И в письмах, которые пишет под диктовку учителя, не смеет
прибавить сердечного слова – ласки или жалобы. Одинокий, одичалый, запуганный, растет, как под забором полковых цейхгаузов или
в канаве сорная трава.
Нарва взята приступом. Царь, празднуя победу, делает смотр
войскам, при пушечной пальбе и музыке. Царевич стоит перед
фронтом и видит издали, как подходит к нему юный великан с веселым и грозным лицом. Это он, он сам – не двойник, не оборотень,
а настоящий прежний родной батюшка. Сердце у мальчика бьется,
замирает опять от безумной надежды. Глаза их встретились – и точно молния ослепила Алешу. Подбежать бы к отцу, броситься на
шею, обнять и целовать, и плакать от радости.
Но резко и отчетливо, как барабанная дробь, раздаются слова,
подобные словам указов и артикулов:
– Сын! Для того я взял тебя в поход, чтобы ты видел, что я не
боюсь ни трудов, ни опасностей. Понеже я, как смертный человек,
сегодня или завтра могу умереть, то помни, что радости мало получишь, ежели не будешь моему примеру следовать. Никаких трудов не щади для блага общего. Но если разнесет мои советы ветер,
и не захочешь делать то, что я желаю, то не признаю тебя своим
216
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
сыном и буду молить Бога, чтоб Он тебя наказал и в сей, и в будущей жизни…
Отец берет Алешу за подбородок двумя пальцами и смотрит ему
в глаза пристально. Тень пробегает по лицу Петра. Как будто в первый раз увидел он сына: этот слабенький мальчик, с узкими плечами,
впалою грудью, упрямым и угрюмым взором – его единственный
сын, наследник престола, завершитель всех его трудов и подвигов.
Полно, так ли? Откуда взялся этот жалкий заморыш, галчонок в орлином гнезде? Как мог он родить такого сына?
Алеша весь сжался, съежился, как будто угадывал все, что думал
отец, и был виноват перед ним неизвестною, но бесконечною виною. Так стыдно и страшно ему, что он готов разреветься, как маленький мальчик, в виду всего войска. Но, сделав над собой усилие,
дрожащим голоском лепечет заученное приветствие:
– Всемилостивейший государь батюшка! Я еще слишком молод
и делаю, что могу; но уверяю ваше величество, что, как покорный
сын, я буду всеми силами стараться подражать вашим деяниям
и примеру. Боже сохрани вас на многие годы в постоянном здравии,
дабы еще долго я мог радоваться столь знаменитым родителем…
По наставлению Мартына Мартыновича, шляпу сняв «приятным
образом, как смиренный кавалер», он делает немецкий «кумплимент»:
– Meines gnädigsten Papas gehorsamster Diener und Sohn
И чувствует себя перед этим исполином, прекрасным, как юный
бог, маленьким уродцем, глупою мартышкою.
Отец сунул ему руку. Он поцеловал ее. Слезы брызнули из глаз
Алеши, и ему показалось, что отец с отвращением, почувствовав теплоту этих слез, отдернул руку. Во время триумфального входа войск
в Москву, 17 декабря 1704 года, по случаю Нарвской победы, царевич шел в строевом Преображенском платье, с ружьем, как простой
солдат. Была стужа. Озяб, чуть не замерз. Во дворце, за обычной попойкой, первый раз в жизни выпил стакан водки, чтобы согреться,
и сразу охмелел. Голова закружилась, в глазах потемнело. Сквозь эту
тьму, с мутно зелеными и красными, быстро вертящимися, переплетающимися кругами, видел ясно только лицо батюшки, который
смотрел на него с презрительной усмешкою. Алеша почувствовал
1
.
1
Моего досточтимого батюшки покорнейший слуга и сын (нем.).
217
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
боль нестерпимой обиды. Шатаясь, встал он, подошел к отцу, посмотрел на него исподлобья, как затравленный волчонок, хотел что-то
сказать, что-то сделать, но вдруг побледнел, слабо вскрикнул, покачнулся и упал к ногам отца, как мертвый.
III
– Уже временная жизнь моя старостью кончается, безгласием,
и глухотою, и слепотою. Того ради милости прошу уволить меня от
ключарства, отпустить на покой во святую обитель…
Погруженный в воспоминания, царевич не слышал однообраз-
но журчащих слов о. Ивана, который, выйдя из кельи, сел снова рядом с ним на лавочку.
– Еще и домишко мой, и домовые пожитчонки, и рухледишко
излишний продал бы, и двух сироток, у меня живущих, племянниц
моих безродных, управить бы в какой монастырь. А что приданого
соберется, то принести бы вкладу в обитель, дабы мне, грешному, не
туне ясти монастырские хлеба, и дабы то от меня приято было, как
от вдовицы Евангельской две лепты. И пожить бы мне еще малое
время в безмолвии и в покаянии, доколе Божьим повелением не взят
буду от здешней в грядущую жизнь. А лета мои мню быть при смерти моей, понеже и родитель мой, в сих летах быв, преставился…
Очнувшись, как от глубокого сна, царевич увидел, что давно уже
ночь. Белые башни соборов сделались воздушно-голубыми, еще более
похожими на исполинские цветы, райские лилии. Золотые главы тускло серебрились в черно-синем звездном небе. Млечный Путь слабо
мерцал. И в дуновении горней свежести, ровном, как дыхание спящего, сходило на землю предчувствие вечного сна – тишина бесконечная.
И с тишиной сливались медленно журчавшие слова о. Ивана:
– Отпустили б меня на покой во святую обитель, пожить бы
в безмолвии, доколе не взят буду от здешней в грядущую жизнь…
Он говорил еще долго, умолкал, опять говорил; уходил, возвра-
щался, звал царевича ужинать. Но тот ничего не видел и не слышал.
Опять смежил глаза и погрузился в забвенье, в ту темную область
между явью и сном, где обитают тени прошлого. Опять проходили
перед ним воспоминанья – видения, образ за образом, как длинная
цепь звено за звеном; и над всеми царил один ужасающий образ –
218
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
отец. И как путник, озираясь ночью с высоты при блеске молнии,
вдруг видит весь пройденный путь, так он, при страшном блеске
этого образа, видел всю свою жизнь.
* * *
Ему семнадцать лет – те годы, когда на прежних московских
царевичей, только что «объявленных», люди съезжались смотреть,
как на «дивовище». А на Алешу уже взвален труд непосильный: ездит из города в город, закупает провиант для войска, рубит и сплавляет лес для флота, строит фортеции, печатает книги, льет пушки,
пишет указы, набирает полки, отыскивает кроющихся недорослей
под страхом смертной казни, почти ребенок, над такими же ребятами, как он, «без всякого пардона, чинит экзекуцию», сам накрепко смотрит за всем, «дабы фальшиво не было», и посылает батюшке
точнейшие реляции.
От немецких склонений к болверкам
кам, от попоек к сыску беглых – голова кругом идет. Чем больше
старается, тем больше требуют. Ни сроку, ни отдыху. Кажется, издохнет от усталости, как загнанная лошадь. И знает, что напрасно
все – «на батюшку не угодит никто ничем». В то же время учится,
как школьник. «Недели две будем твердить одного немецкого языка, чтоб склонениям в твердость было, а потом будем учить французского и арифметики. А учение бывает по вся дни».
Наконец, надорвался. В январе 1709 года, в великие морозы,
когда отводил из Москвы к отцу в Украйну, в город Сумы, пять полков, которые сам набрал и которые должны были участвовать
в Полтавском бою, по дороге простудился, заболел и несколько недель пролежал без памяти – «отчаян был в смерть».
Очнулся в солнечный день ранней весны. Вся комната залита косыми лучами желтого света. За окнами еще снежные сугробы. Но с ледяных сосулек уже падают капли. Журчат весенние воды, и в небесах
звенит, как колокольчик, песня жаворонка. Алеша видит над собой
склоненное лицо батюшки, прежнее, милое, полное нежностью.
– Светик мой родненький, легче ли?..
Не имея сил ответить, Алеша только улыбается.
1
, от болверков к попой-
1
Крепостным валам, бастионам.
219
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Ну, слава Богу, слава Богу! – крестится отец благоговейно. – По-
миловал Господь, услышал молитвы мои. Теперь, небось, поправишься!
Царевич узнал впоследствии, что батюшка не отходил от него во
время болезни, забросил все свои дела, ночей не спал. Когда становилось ему хуже, назначал молебствия и дал обет построить церковь
во имя св. Алексия Человека Божия.
Наступили радостные медленные дни выздоровления. Алеше
казалось, что ласки отца, как солнечный свет и тепло, исцеляют его.
В блаженной истоме, со сладостной слабостью в теле, целыми днями лежал неподвижно, смотрел и не мог насмотреться на простое
величавое лицо батюшки, на светлые страшные милые очи, на прелестную, как будто немного лукавую, улыбку женственно-тонких,
извилистых губ. Отец не знал, как приласкать Алешу, как угодить
ему. Однажды подарил собственного изделия, точеную из слоновой
кости табакерку, с надписью: Малое, только oт доброго сердца.
Царевич хранил ее долгие годы, и каждый раз, бывало, как взглянет
на нее, – что-то острое, жгучее, подобное безмерной жалости
к отцу, пронзит ему сердце.
В другой раз, тихонько гладя сыну волосы, Петр проговорил
смущенно и робко, точно извиняясь:
– Ежели сказал я тебе или сделал что огорчительное, то для Бога,
не имей о том печали. Прости, Алеша. В трудном житии и малая
противность приводит в сердце. А житие мое истинно трудно: не
с кем ни о чем подумать! Ни единого помощника!..
Алеша, как бывало в детстве, обвил отцу шею руками, и весь
дрожа, замирая от стыдливой нежности, шепнул ему на ухо:
– Батя милый, родненький, люблю, люблю!..
Но по мере того, как возвращался он к жизни, отец уходил от него.
Словно положен был на них беспощадный зарок: быть вечно друг другу родными и чуждыми, тайно друг друга любить, явно ненавидеть.
И все пошло опять по-старому: сбор провианта, сыск беглых,
литье пушек, рубка лесов, строенье болверков, скитанье из города
в город. Опять работает, как каторжный. А батюшка все недоволен,
все ему кажется, сын ленится – «дела оставив, ходит за бездельем».
Иногда Алеше хочется напомнить ему о том, что было в Сумах. Но
язык не поворачивается.
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]