Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
* * *
Тайна беззакония деется. Время приблизилось. На самой громаде злобы стоим все, а отнюдь веры не имеем.
* * *
Некий раскольщик тайну Христову всю пролил под ноги и ногами потоптал.
* * *
У Любеча пролет саранчи с полудня на полночь, а на крылах
надпись: Гнев Божий.
* * *
Дни, кратки и пасмурны. Старые люди говорят: не по-прежнему
и солнце светит.
* * *
Подпияхом, водковали зело. Видит Бог, со страха пьем, дабы
себя не помнить.
* * *
Страх смерти напал на меня.
Конец при дверях, секира при корени, коса смертная над главою.
* * *
Спаси, Господи, русскую землю! Заступись, помилуй, Матерь
Пречистая!
* * *
Добре преподобный Семеон, Христа ради юродивый, другу своему,
Иоанну диакону, пред кончиною сказывал: «Между простыми людьми
и земледельцами, которые в незлобии и простоте сердца живут, никого не обижают, но от труда рук своих в поте лица едят хлеб свой, –
между такими многие суть великие святые, ибо видел я их, приходящих в город и причащающихся, и были они, как золото чистое».
151
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
* * *
О, человеки, последних сих времен мученики, в вас Христос
ныне, яко в членах Своих, обитает. Любит Господь плачущих; а вы
всегда в слезах. Любит Господь алчущих и жаждущих; а у вас есть
и пить мало чего – иному и половинного недостает хлеба. Любит
страждущих невинно; а в вас страдания того не исчислишь – уже
в ином едва душа в теле держится. Не изнемогайте в терпении, нo
благодарите Христа своего, а Он к вам по воскресении Своем будет
в гости – не в гости только, но и в неразлучное с вами пребывание.
В вас Христос есть и будет, а вы скажите: аминь!
III
ДНЕВНИК ФРЕЙЛИНЫ АРНГЕЙМ
Этими словами кончался дневник царевича Алексея. Он при
мне бросил его в огонь.
31 декабря 1715
Сегодня скончалась последняя русская царица Марфа Матвеев-
на, вдова брата Петрова, царя Феодора Алексеевича. При иностранных дворах ее считали давно умершею: Со смерти мужа, в течение
тридцати двух лет, она была помешанной, жила, как затворница,
в своих покоях и никогда никому не показывалась.
Ее хоронили в вечерние сумерки с большим великолепием. По-
гребальное шествие совершалось между двумя рядами факелов, расставленных по всему пути от дома усопшей – она жила рядом с нами,
у церкви Всех Скорбящих – к Петропавловскому собору, через Неву,
по льду. Это тот же самый путь, по которому, два месяца с лишним
назад, везли на траурном фрегате тело ее высочества. Тогда хоронили
первую чужеземную царевну; теперь последнюю русскую царицу.
Впереди шло духовенство в пышных ризах, со свечами и кадила-
ми, с похоронным пением. Гроб везли на санях, за ним тайный советник Толстой нес корону, всю усыпанную драгоценными каменьями.
Царь впервые на этих похоронах отменил древний русский
обычай надгробных воплей и причитаний: строго приказано было,
чтобы никто не смел громко плакать.
152
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Все шли молча. Ночь была тихая. Слышался лишь треск горячей
смолы, скрип шагов по снегу, да похоронное пение. Это безмолвное
шествие навевало тихий ужас. Казалось, мы скользим по льду вслед
за умершею, сами, как мертвые, в черную вечную тьму. Казалось
также, что в последней русской царице Россия новая хоронит старую, Петербург – Москву.
Царевич, любивший покойную, как родную мать, потрясен этой
смертью. Он считает ее для себя, для всей судьбы своей дурным предзнаменованием. Несколько раз, во время похорон, говорил мне на ухо:
– Теперь всему конец!
1 января 1716
Завтра утром, вместе с баронами Левенвольдами, мы выезжаем
из Петербурга прямо на Ригу и через Данциг в Германию. Навсегда
покидаю Россию. Это моя последняя ночь в доме царевича.
Вечером заходила к нему проститься. По тому, как мы расстались, я почувствовала, что полюбила его и никогда не забуду.
– Кто знает, – сказал он, – может быть, еще увидимся. Хотелось
бы мне снова в гости к вам, в Европу. Мне тамошние места полюбились. Хорошо у вас, вольно и весело.
– За чем же дело стало, ваше высочество?
Он тяжело вздохнул:
– Рад бы в рай, да грехи не пускают.
И прибавил со своею доброю улыбкою:
– Ну, Господь с вами, фрейлейн Юлиана! Не поминайте лихом,
поклонитесь от меня Европским краям и старику вашему, Лейбницу. Может быть, он и прав: даст Бог, мы друг друга не съедим, а послужим друг другу!
Он обнял меня и поцеловал с братскою нежностью.
Я заплакала. Уходя, еще раз обернулась к нему, посмотрела на
него последним прощальным взором, и опять сердце мое сжалось
предчувствием, как в тот день, когда я увидела в темном-темном,
пророческом зеркале соединенные лица Шарлотты и Алексея и мне
показалось, что оба они – жертвы, обреченные на какое-то великое
страдание. Она погибла. Очередь за ним.
153
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
И еще мне вспомнилось, как в последний вечер в Рождествене
он стоял на голубятне, в вышине, над черным, точно обугленным,
лесом, в красном, точно окровавленном, небе, весь покрытый, словно одетый, белыми голубиными крыльями. Таким он и останется
навеки в моей памяти.
Я слышала, что узники, выпущенные на волю, иногда жалеют
о тюрьме. Я теперь чувствую нечто подобное к России.
Я начала этот дневник проклятиями. Но кончу благословениями.
Скажу лишь то, что, может быть, многие в Европе сказали бы, если
бы лучше знали Россию: таинственная страна, таинственный народ.
КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
НАВОДНЕНИЕ
I
Царя предупреждали, при основании Петербурга, что место не-
обитаемо, по причине наводнений, что за двенадцать лет перед тем
вся страна до Ниеншанца была потоплена, и подобные бедствия повторяются почти каждые пять лет; первобытные жители Невского
устья не строили прочных домов, а только малые хижины; и когда
по приметам ожидалось наводнение, ломали их, бревна и доски связывали в плоты, прикрепляли к деревьям, сами же спасались на Дудерову гору. Но Петру новый город казался «Парадизом», именно
вследствие обилия вод. Сам он любил их, как водяная птица, и подданных своих надеялся здесь скорее, чем где-либо, приучить к воде.
В конце октября 1715 года начался ледоход, выпал снег, поехали
на санях, ожидали ранней и дружной зимы. Но сделалась оттепель.
В одну ночь все растаяло. Ветер с моря нагнал туман – гнилую
и душную желтую мглу, от которой люди болели.
«Молю Бога вывесть меня из сего пропастного места, – писал
один старый боярин в Москву. – Истинно опасаюсь, чтоб не занемочь; как началась оттепель, такой стал бальзамовый дух и такая
мгла, что из избы выйти неможно, и многие во всем Парадизе от
воздуху помирают».
154
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Юго-западный ветер дул в продолжение девяти дней. Вода
в Неве поднялась. Несколько раз начиналось наводнение.
Петр издавал указы, которыми повелевалось жителям выносить
из подвалов имущество, держать лодки наготове, сгонять скот на
высокие места. Но каждый раз вода убывала. Царь, заметив, что
указы тревожат народ, и, заключив по особым, ему одному известным приметам, что большого наводнения не будет, решил не обращать внимания на подъемы воды.
6 ноября назначена была первая зимняя ассамблея в доме президента адмиралтейской коллегии, Федора Матвеевича Апраксина,
на Набережной, против Адмиралтейства, рядом с Зимним дворцом.
Накануне вода опять поднялась. Сведущие люди предсказывали,
что на этот раз не миновать беды. Сообщались приметы: тараканы во
дворце ползли из погребов на чердак; мыши бежали из мучных амбаров; государыне приснился Петербург, объятый пламенем, а пожар
снится к потопу. Не совсем оправившись после родов, не могла она
сопровождать мужа на ассамблею и умоляла его не ездить.
Петр во всех взорах читал тот древний страх воды, с которым
тщетно боролся всю жизнь: «жди горя с моря, беды от воды; где
вода, там и беда; и царь воды не уймет».
Со всех сторон предупреждали его, приставали и наконец так
надоели, что он запретил говорить о наводнении. Обер-полицмейстера Девьера едва не отколотил дубинкою. Какой-то мужичок напугал весь город предсказаниями, будто бы вода покроет высокую
ольху, стоявшую на берегу Невы, у Троицы. Петр велел срубить ольху и на том самом месте наказать мужичка плетьми, с барабанным
боем и «убедительным увещанием» к народу.
Перед ассамблеей приехал к царю Апраксин и просил позволения устроить ее в большом доме, а не во флигеле, где она раньше
бывала, стоявшем на дворе и соединенным с главным зданием узкою стеклянною галереей, небезопасною в случае внезапного подъема воды: гости могли быть отрезаны от лестницы, ведущей в верхние покои. Петр задумался, но решил поставить на своем и назначил
собрание в обычном ассамблейском домике.
«Ассамблея, – объяснялось в указе, – есть вольное собрание или
съезд, не для только забавы, но и для дела.
155
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни
потчевать.
Во время бытия в ассамблее вольно сидеть, ходить, играть, и в
том никто другому прешкодить, или унимать, также церемонии делать вставаньем, провожаньем и прочим да не дерзает, под штрафом великого Орла».
Обе комнаты – в одной ели и пили, в другой танцевали – были
просторные, но с чрезвычайно низкими потолками. В первой стены
выложены, как в голландских кухнях, голубыми изразцами; на полках расставлена оловянная посуда; кирпичный пол усыпан песком;
огромная кафельная печь жарко натоплена. На одном из трех длинных столов – закуски, любимые Петром фленсбургские устрицы, соленые лимоны, салакуша; на другом – шашки и шахматы; на третьем – картузы табаку, корзины глиняных трубок, груды лучинок
для раскуривания. Сальные свечи тускло мерцали в клубах дыма. Низенькая комната, набитая людьми, напоминала шкиперский погреб
где-нибудь в Плимуте или Роттердаме. Сходство довершалось множеством английских и голландских корабельных мастеров. Жены их,
румяные, толстые, гладкие, точно глянцевитые, уткнув ноги в грелки,
вязали чулки, болтали и, видимо, чувствовали себя как дома.
Петр, покуривая кнастер из глиняной короткой носогрейки,
попивая флип – гретое пиво с коньяком, леденцом и лимонным соком, играл в шашки с архимандритом Федосом.
Боязливо ежась и крадучись, как виноватая собака, подошел
к царю обер-полицмейстер Антон Мануйлович Девьер, не то португалец, не то жид, с женоподобным лицом, с тем выражением сладости и слабости, которое иногда свойственно южным лицам.
– Вода поднимается, ваше величество.
– Сколько?
– Два фута пять вершков.
– А ветер?
– Вест-зюйд-вест.
– Врешь! Давеча я мерил сам: зюйд-вест-зюйд.
– Переменился, – возразил Девьер с таким видом, как будто
виноват был в направлении ветра.
– Ничего, – решил Петр, – скоро на убыль пойдет. Бурометр
кажет к облегчению воздушному. Небось, не обманет!
156
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он верил в непогрешимость барометра так же, как во всякую
механику.
– Ваше величество! Не будет ли какого указа? – жалобно взмолился Девьер. – А то уж как и быть не знаю. Зело опасаются. Сведущие люди сказывают…
Царь посмотрел на него пристально.
– Одного из оных сведущих я уже у Троицы выпорол, и тебе по
сему же будет, если не уймешься. Ступай прочь, дурак!
Девьер, еще более съежившись, как ласковая сучка Лизетта под
палкой, мгновенно исчез.
– Как же ты, отче, о сем необычайном звоне полагаешь? – обратился Петр к Федосу, возобновляя беседу о полученном недавно донесении, будто бы по ночам в городских церквах каким-то чудом гудят
колокола: молва гласила, что гудение это предвещает великие бедствия.
Федоска погладил жиденькую бородку, поиграл двойной панагией с распятием и портретом государя, взглянул искоса на царевича Алексея, который сидел тут же рядом, сощурил один глаз, как
будто прицеливаясь, и вдруг все его крошечное личико, мордочка
летучей мыши, озарилось тончайшим лукавством:
– Чему бы оное бессловесное гудение человеков учило, может
всяк имеющий ум рассудить: явно – от Противника; рыдает бес,
что прелесть его изгоняется от народов российских – из кликуш,
раскольщиков и старцев-пустосвятов, об исправлении коих тщание
имеет ваше величество.
И Федоска свел речь на свой любимый предмет, на рассуждение
о вреде монашества.
– Монахи тунеядцы суть. От податей бегут, чтобы даром хлеб
есть. Что ж прибыли обществу от сего? Звание свое гражданское ни
во что вменяют, суете сего мира приписуют – что и пословица есть:
кто пострижется, говорят, – работал земному царю, а ныне пошел
работать Небесному. В пустынях скотское житие проводят. А того
не рассудят, что пустыням прямым в России, студеного ради климата, быть невозможно.
Алексей понимал, что речь о пустосвятах – камень в его огород.
Он встал. Петр посмотрел на него и сказал:
– Сиди.
157
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Царевич покорно сел, потупив глаза, – как сам он чувствовал,
1
с «гипокритским»
видом.
Федоска был в ударе; поощряемый вниманием царя, который
вынул записную книжку и делал в ней отметки для будущих указов, – предлагал он все новые и новые меры, будто бы для исправления, а в сущности, казалось царевичу, для окончательного истребления в России монашества.
– В мужских монастырях учредить гошпитали по регламенту
для отставных драгун, также училища цыфири и геометрии; в женских – воспитательные дома для зазорных младенцев; монахиням
питаться пряжею на мануфактурные дворы…
Царевич старался не слушать; но отдельные слова доносились до
него, как властные окрики:
– Продажу меда и масла в церквах весьма пресечь. Пред икона-
ми, вне церкви стоящими, свещевозжения весьма возбранить. Часовни ломать. Мощей не являть. Чудес не вымышлять. Нищих брать
за караул и бить батожьем нещадно…
Ставни на окнах задрожали от напора ветра. По комнате про-
неслось дуновенье, всколыхнувшее пламя свечей. Как будто несметная вражья сила шла на приступ и ломилась в дом. И Алексею чудилась в словах Федоски та же злая сила, тот же натиск бури с Запада.
Во второй комнате, для танцев, по стенам были гарусные тка-
ные шпалеры; зеркала в простенках; в шандалах восковые свечи. На
небольшом помосте музыканты с оглушительными духовыми инструментами. Потолок, с аллегорической картиной Езда на остров
любви – такой низкий, что голые амуры с пухлыми икрами и ляжками почти касались париков.
Дамы, когда не было танцев, сидели, как немые, скучали и млели;
танцуя, прыгали как заведенные куклы; на вопросы отвечали «да»
и «нет», на комплименты озирались дико. Дочки словно пришиты
к маменькиным юбкам; а на лицах маменек написано: «лучше б мы
девиц своих в воду пересажали, чем на ассамблеи привозили!»
Вилим Иванович Монс говорил переведенный из немецкой
книжки комплимент той самой Настеньке, которая влюблена была
1
Лицемерным (франц. hypocrite).
158
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
в гардемарина и в Летнем саду на празднике Венус плакала над
нежною цыдулкою:
– Чрез частое усмотрение вас, яко изрядного ангела, такое желание к знаемости вашей получил, что я того долее скрыть не могу, но
принужден оное вам с достойным почтением представить.
Я бы желал усердно, дабы вы, моя госпожа, столь искусную особу во мне обрели, чтоб я своими обычаями и приятными разговорами вас, мою госпожу, совершенно удовольствовать удобен был; но,
понеже натура мне в сем удовольствии мало склонна есть, то благоволите только моею вам преданною верностью и услужением довольствоваться…
Настенька не слушала – звук однообразно жужжащих слов клонил ее ко сну. Впоследствии жаловалась она тетке на своего кавалера: «Иное говорит он, кажется, и по-русски, а я, хоть умереть, ни
слова не разумею».
Секретарь французского посланника, сын московского подьячего, Юшка Проскуров, долго живший в Париже и превратившийся
там в monsieur George’а, совершенного петиметра
2
, пел дамам модную песенку о парикмахере Фризоне и уличной
ма
девке Додене:
1
и галанто-
La Dodun dit à Frison:
Coiffez moi avec adresse.
Je prétends avec raison
Inspirer de la tendresse.
Tignonnez, tignonnez, bichonnez moi!
3
Прочел и русские вирши о прелестях парижской жизни!
1
Петиметр (франц. petit-maître) – молодой щеголь.
2
Галантом (франц. galant homme) – галантный человек.
3
Додена сказала Фризону:
Хорошенько меня причеши.
Я хочу с полным на то правом
Внушать любовь.
Завивай, завивай, наряжай меня! (франц.)
159
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Красное место, драгой берег Сенской,
Где быть не смеет манир деревенской,
Ибо все держит в себе благородно –
Богам и богиням ты – место природно.
А я не могу никогда позабыти,
Пока имею на земле быти!
Старые московские бояре, враги новых обычаев, сидели поо-
даль, греясь у печки, и вели беседу полунамеками, полузагадками:
– Как тебе, государь мой, питербурхская жизнь кажется?
– Прах бы вас побрал и с жизнью вашею! Финтифанты, немец-
кие куранты! От великих здешних кумплиментов и приседаний
хвоста и заморских яств глаза смутились.
– Что делать, брат! На небо не вскочишь, в землю не закопаешься.
– Тяни лямку, пока не выкопают ямку.
– Трещи, не трещи, да гнись.
– Ой-ой-ошеньки, болят боченьки, бока болят, а лежать не велят.
Монс шептал на ухо Настеньке только что сочиненную песенку:
Без любви и без страсти,
Все дни суть неприятны:
Вздыхать надо, чтоб сласти
Любовны были златны.
На что и жить,
Коль не любить?
Вдруг почудилось ей, что потолок шатается, как во время земле-
трясения, и голые амуры падают прямо ей на голову. Она вскрикнула. Вилим Иванович успокоил ее: это ветер; шаталось полотно с картиной, прибитое к потолку и раздуваемое, как парус. Опять ставни
задрожали, на этот раз так, что все оглянулись со страхом.
Но заиграл полонез, пары закружились – и бурю заглушила му-
зыка. Только зябкие старички, греясь у печки, слышали, как ветер
воет в трубе, и шептались, и вздыхали, и качали головами; в звуках
бури, еще более зловещих сквозь звуки музыки, им слышалось:
«жди горя с моря, беды от воды».
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]