Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Толстой, по-прежнему не торопясь, засунул понюшку сначала
в одну ноздрю, потом в другую – затянулся, стряхнул платком табачную пыль с кружева на груди и произнес:
– Хотя объявлять не велено, да уж, видно, все равно, проговорился. Получил я намедни от царского величества письмо саморучное, что изволит немедленно ехать в Италию. А когда приедет сам,
кто может возбранить отцу с тобою видеться? Не мысли, что сему
нельзя сделаться, понеже ни малой в том дификульты
токмо изволения царского величества. А то тебе и самому известно,
что государь давно в Италию ехать намерен, ныне же наипаче для
сего случая всемерно поедет.
Еще ниже опустил он голову, и все лицо его вдруг сморщилось,
сделалось старым-престарым, казалось, он готов был заплакать –
даже как будто слезинку смахнул. И еще раз услышал царевич слова, которые так часто слышал.
– Куда тебе от отца уйти? Разве в землю, а то везде найдет. У царя
рука долга. Жаль мне тебя, Алексей Петрович, жаль, родимый…
Царевич встал, опять, как в первые минуты свидания, дрожа
всем телом.
– Подожди, Петр Андреич. Мне надобно графу два слова сказать.
Он подошел к наместнику и взял его за руку. Они вышли в соседнюю комнату. Убедившись, что двери заперты, царевич рассказал ему все, что говорил Толстой, и в заключение, схватив руки старика похолодевшими руками, спросил:
– Ежели отец будет требовать меня вооруженною рукою, могу
ли я положиться на протекцию цесаря?
– Будьте покойны, ваше высочество! Император довольно силен, чтобы защищать принимаемых им под свою протекцию, во
всяком случае…
– Знаю, граф. Но говорю вам теперь не как наместнику императора, а как благородному кавалеру, как доброму человеку. Вы были
ко мне так добры всегда. Скажите же всю правду, не скрывайте от
меня ничего, ради Бога, граф! Не надо политики! Скажите правду!..
О, Господи!.. Видите, как мне тяжело!..
1
нет, кроме
1
Трудность, затруднение (франц. diffi culté).
271
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Он заплакал и посмотрел на него так, как смотрят затравленные
звери. Старик невольно потупил глаза.
Высокий, худощавый, с бледным, тонким лицом, несколько по-
хожим на лицо Дон Кихота, человек добрый, но слабый и нерешительный, с двоящимися мыслями, рыцарь и политик граф Даун вечно колебался между старым неполитичным рыцарством и новою
нерыцарской политикой. Он чувствовал жалость к царевичу, но,
вместе с тем, страх, как бы не впутаться в ответственное дело –
страх пловца, за которого хватается утопающий.
Царевич опустился перед ним на колени.
– Умоляю императора именем Бога и всех святых не покидать
меня! Страшно подумать, что будет, если я попадусь в руки отцу.
Никто не знает, что это за человек… я знаю… Страшно, страшно!
Старик наклонился к нему, со слезами на глазах.
– Встаньте, встаньте же, ваше высочество! Богом клянусь, что го-
ворю вам всю правду, без всякой политики: насколько я знаю цесаря,
ни за что не выдаст он вас отцу; это было бы унизительно для чести
его величества и противно всесветным правам – знаком варварства!
Он обнял царевича и поцеловал его в лоб с отеческою нежностью.
Когда они вернулись в приемную, лицо царевича было бледно, но
спокойно и решительно. Он подошел к Толстому и, не садясь и его не
приглашая сесть, видимо, давая понять, что свидание кончено, сказал:
– Возвратиться к отцу опасно и пред разгневанное лицо явить-
ся не бесстрашно; а почему не смею возвратиться, о том донесу
письменно протектору моему, цесарскому величеству. Отцу, может
быть, буду писать, ответствуя на его письмо, и тогда уже дам конечный ответ. А сего часу не могу ничего сказать, понеже надобно мыслить о том гораздо.
– Ежели, ваше высочество, – начал опять Толстой вкрадчиво, –
какие предложить имеешь кондиции, можешь и мне объявить.
Я чай, батюшка на все согласится. И на Евфросинье жениться позволит. Подумай, подумай, родной. Утро вечера мудрее. Ну, да мы
еще поговорить успеем. Не в последний раз видимся...
– Говорить нам, Петр Андреич, больше не о чем и видеться не-
зачем. Да ты долго ли здесь пробудешь?
– Имею повеление, – возразил Толстой тихо и поcмотрел на
царевича так, что ему показалось, будто из глаз его глянули глаза ба-
272
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
тюшки, – имею повеление не удаляться отсюда, прежде чем возьму
тебя, и если бы перевезли тебя в другое место, – и туда буду за тобою следовать.
Потом прибавил еще тише:
– Отец не оставит тебя, пока не получит, живым или мертвым.
Из-под бархатной лапки высунулись когти, но тотчас же спрятались. Он поклонился, как при входе, глубочайшим поклоном, хотел даже поцеловать руку царевича, но тот ее отдернул.
– Всемилостивейшей особы вашего высочества всепокорный слуга!
И вышел с Румянцевым в ту же дверь, в которую вошел.
Царевич проводил их глазами и долго смотрел на эту дверь неподвижным взором, словно промелькнуло перед ним опять ужасное видение.
Наконец опустился в кресло, закрыл лицо руками и согнулся,
съежился весь, как будто под страшною тяжестью.
Граф Даун положил руку на плечо его, хотел сказать что-нибудь
в утешение, но почувствовал, что сказать нечего, и молча отошел
к Вейнгарту.
– Император настаивает, – шепнул он ему, – чтоб царевич удалил от себя ту женщину, с которой живет. У меня не хватило духу
сказать ему об этом сегодня. Когда-нибудь, при случае, скажите вы.
V
«Мои дела в великом находятся затруднении, – писал Толстой
резиденту Веселовскому в Вену. – Ежели не отчаится наше дитя
протекции, под которою живет, никогда не помыслит ехать. Того
ради, надлежит вашей милости во всех местах трудиться, чтобы ему
явно показали, что его оружием защищать не будут; а он в том все
Твое упование полагает. Мы должны благодарствовать усердие
здешнего вице-роя в нашу пользу; да не можем преломить замерзелого упрямства. Сего часу не могу больше писать, понеже еду к нашему зверю, а почта отходит».
Толстому случалось не раз бывать в великих затруднениях,
и всегда выходил он сух из воды. В молодости участвовал в стрелецком бунте – все погибли – он спасся. Сидя на Устюжском воевод-
273
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
стве, пятидесяти лет от роду, имея жену и детей, вызвался ехать,
вместе с прочими «российскими младенцами», в чужие края для изучения навигации – и выучился. Будучи послом в Константинополе,
трижды попадал в подземные тюрьмы Семибашенного замка
и трижды выходил оттуда, заслужив особую милость царя. Однажды собственный секретарь его написал на него донос в растрате казенных денег, но, не успев отослать, умер скоропостижно; а Толстой
объяснил: «Вздумал подьячий Тимошка обусурманиться, познакомившись с турками; Бог мне помог об этом сведать; я призвал его
тайно и начал говорить, и запер в своей спальне до ночи, а ночью
выпил он рюмку вина и скоро умер: так его Бог сохранил от беды».
Недаром он изучал и переводил на русский язык «Николы Макиа-
веля, мужа благородного флорентийского, Увещания Политические».
Сам Толстой слыл Макиавелем Российским. «Голова, голова, кабы не
так умна ты была, давно б я отрубить тебя велел!» – говорил о нем царь.
И вот теперь боялся Толстой, как бы в деле царевича эта умная
голова не оказалась глупою, Макиавель Российский – в дураках.
А между тем он сделал все, что можно было сделать; опутал царевича тонкою и крепкою сетью: внушил каждому порознь, что все
остальные тайно желают выдачи его, но сами, стыдясь нарушить
слово, поручают это сделать другим: цесарева
канцлеру, канцлер – наместнику, наместник – секретарю. Последнему Толстой дал взятку в 160 червонных и пообещал прибавить,
ежели он уверит царевича, что цесарь протектовать его больше не
будет. Но все усилия разбивались о «замерзелое упрямство».
Хуже всего было то, что он сам напросился на эту поездку. «Долж-
но знать свою планету», – говаривал он. И ему казалось, что его планета есть поимка царевича и что ею увенчает он все свое служебное
поприще, получит андреевскую ленту и графство, сделается родоначальником нового дома графов Толстых, о чем всю жизнь мечтал.
Что-то скажет царь, когда он вернется ни с чем?
Но теперь он думал не о потере царской милости, андреевской
ленты, графского титула; как истинный охотник, все на свете забыв,
думал он только о том, что зверь уйдет.
1
– цесарю, цесарь –
1
Императрица.
274
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Через несколько дней после первого свидания с царевичем
Толстой сидел за чашкой утреннего шоколада на балконе своих
роскошных покоев, в гостинице Трех Королей на самой бойкой
улице Неаполя, Виа-Толедо. В ночном шлафоре, без парика, с голым
черепом, с остатками седых волос только на затылке, он казался
очень старым, почти дряхлым. Молодость его – вместе с книгой
«Метаморфосеос», или «Пременение Овидиево», которую он переводил на русский язык – его собственная метаморфоза, баночки, кисточки и великолепный алонжевый парик с юношескими
черными как смоль кудрями – лежали в уборной на столике перед
зеркалом.
На сердце кошки скребли. Но, как всегда, в минуты глубоких
раздумий о делах политики, имел он вид беспечный, почти легкомысленный; переглядывался с хорошенькою соседкою, тоже сидевшею на балконе в доме через улицу, смуглолицою черноглазою испанкою из тех, которые, по слову Езопки, «к ручному труду не
охочи, а заживают больше в прохладах»; улыбался ей с галантною
любезностью, хотя улыбка эта напоминала улыбку мертвого черепа,
и напевал своего собственного сочинения любовную песенку «К девице», подражание Анакреону:
Не бегай ты от меня,
Видя седу голову;
Не затем, что красоты
Блистает в тебе весна,
Презирай мою любовь.
Посмотри хотя в венцах
Сколь красивы, с белыми
Ландышами смешанны,
Розы нам являются!
Капитан Румянцев рассказывал ему о своих любовных приключениях в Неаполе.
По определению Толстого, Румянцев «был человек сложения веселого, жизнь оказывал приятную к людям и паче касающееся до
компании; но более был счастлив, нежели к высоким делам способен – только имел смельство доброго солдата» – попросту, значит,
275
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
дурак. Но он его не презирал за это, напротив, всегда слушал и порою слушался: «Дураками-де свет стоит, – замечал Петр Андреич. –
Катон, советник римский, говаривал, что дураки умным нужнее, нежели умные дуракам».
Румянцев бранил какую-то девку Камилку, которая вытянула
у него за одну неделю больше сотни ефимок.
– Тутошние девки к нашему брату зело грабительницы!
Петр Андреевич вспомнил, как сам был влюблен много лет на-
зад, здесь же, в Неаполе; про эту любовь рассказывал он всегда одними и теми же словами:
– Был я инаморат в синьору Франческу, и оную имел за метресу
во всю ту свою бытность. И так был инаморат, что не мог ни часу
без нее быть, которая коштовала мне в два месяца 1.000 червонных.
И расстался с великою печалью, аж до сих пор из сердца моего тот
амор не может выйти…
Он томно вздохнул и улыбнулся хорошенькой соседке.
– А что наш зверь? – спросил вдруг с видом небрежным, как
будто это было для него последнее дело.
Румянцев рассказал ему о своей вчерашней беседе с навигато-
ром Алешкой Юровым, Езопкою.
Напуганный угрозою Толстого схватить его и отправить в Пе-
тербург, как беглого, Юров, несмотря на свою преданность царевичу, согласился быть шпионом, доносить обо всем, что видел и слышал у него в доме.
Румянцев узнал от Езопки много любопытного и важного для со-
ображений Толстого о чрезмерной любви царевича к Евфро синье.
– Она девка весьма в амуре профитует и, в большой конфи-
денции плезиров ночных, такую над ним силу взяла, что он перед
ней пикнуть не смеет. Под башмаком держит. Что она скажет, то
он и делает. Жениться хочет, только попа не найдет, а то б уж давно
повенчались.
Рассказал также о своем свидании с Евфросиньей, устроенном,
благодаря Езопке и Вейнгарту, тайно от царевича, во время его отсутствия.
– Персона знатная, во всех статьях – только волосом рыжая.
По виду тиха, воды, кажись, не замутит, а должно быть, бедовая, –
в тихом омуте черти водятся.
276
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
– А как тебе показалось, – спросил Толстой, у которого мель-
1
кнула внезапная мысль, – к амуру инклинацию
имеет?
– То есть чтобы нашего-то зверя с рогами сделать? – усмехнулся Румянцев. – Как и все бабы, чай, рада. Да ведь не с кем…
– А хотя бы с тобой, Александр Иванович. Небось, с этаким-то
молодцом всякой лестно! – лукаво подмигнул Толстой.
Капитан рассмеялся и самодовольно погладил свои тонкие,
вздернутые кверху, так же, как у царя кошачьи усики.
– С меня и Камилки будет! Куда мне двух?
– А знаешь, господин капитан, как в песенке поется:
Перестань противляться сугубому жару:
Две девы в твоем сердце вместятся без свару.
Не печалься, что будешь столько любви иметь,
Ибо можно с услугой к той и другой поспеть;
Уволив первую, уволь и вторую!
А хотя б и десяток – немного сказую.
– Вишь ты какой, ваше превосходительство, бедовый! – захохотал Румянцев, как истый денщик, показывая все свои белые ровные
зубы. – Седина в бороду, а бес в ребро!
Толстой возразил ему другою песенкой:
Говорят мне женщины:
«Анакреон, ты уж стар.
Взяв зеркало, посмотрись,
Волосов уж нет над лбом».
Я не знаю, волосы
На голове ль иль сошли;
Одно только знаю – то,
Что наипаче старику
Должно веселиться,
Ибо к смерти ближе он.
1
Склонность (франц. inclination).
277
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
– Послушай-ка, Александр Иванович, – продолжал он, уже без
шутки, – заместо того, чтоб с Камилкой-то без толку хороводиться,
лучше бы ты с оною знатною персоной поамурился. Большая из
того польза для дела была б. Дитя наше так жалузией
что никуда не ушел бы, сам в руки дался. На нашего брата, кавалера,
нет лучше приманки, как баба!
– Что ты, что ты, Петр Андреич? Помилуй! Я думал, шутить из-
волишь, а ты и впрямь. Это дело щекотное. А ну, как он царем будет, да про тот амур узнает – так ведь на моей шее места не хватит,
где топоров ставить…
– Э, пустое! Будет ли Алексей Петрович царем, это, брат, вила-
ми на воде писано, а что Петр Алексеевич тебя наградит, то верно.
Да еще как наградит-то! Александр Иваныч, батюшка, пожалуй,
учини дружбу, родной, ввек не забуду!..
– Да я, право, не знаю, ваше превосходительство, как за этакое
дело и взяться?..
– Вместе возьмемся! Дело не мудреное. Я тебя научу, ты только
слушайся…
Румянцев еще долго отнекивался, но, наконец, согласился,
и Толстой рассказал ему план действий.
Когда он ушел, Петр Андреевич погрузился в раздумье, достой-
ное Макиавеля Российского.
Он давно уже смутно чувствовал, что одна только Евфросинья
могла бы, если бы захотела, убедить царевича вернуться – ночная-де
кукушка дневную перекукует – и что, во всяком случае, на нее – последняя надежда. Он и царю писал: «невозможно описать, как царевич оную девку любит и какое об ней попечение имеет». Вспомнил
также слова Вейнгарта: «больше всего боится он ехать к отцу, чтоб не
отлучил от него той девки. А я-де намерен его ныне постращать, будто отнимут ее немедленно, ежели к отцу не поедет; хотя и неможно
мне сего без указа учинить, однако ж, увидим, что из того будет».
Толстой решил ехать тотчас к вицерою и требовать, чтобы он велел
царевичу, согласно с волей цесаря, удалить от себя Евфросинью. «А тутде еще и Румянцев со своим амуром – подумал он с такою надеждою,
1
опутали бы,
1
Ревностью (франц. jalousie).
278
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
что сердце у него забилось. – Помоги, матушка Венус! Авось-де, чего
умные с политикой не сделали, то сделает дурак с амуром».
Он совсем развеселился и, поглядывая на соседку, напевал уже
с непритворною резвостью:
Посмотри хотя в венцах
Сколь красивы, с белыми
Ландышами смешанны,
Розы нам являются!
А плутовка, закрываясь веером, выставив из-под черного кружева юбки хорошенькую ножку в серебряной туфельке, в розовом чулочке с золотыми стрелками, делала глазки и лукаво смеялась, – как
будто в образе этой девочки сама богиня Фортуна, опять, как уже
столько раз в жизни, улыбалась ему, суля успех, андреевскую ленту
и графский титул.
Вставая, чтобы идти одеваться, он послал ей через улицу воздушный поцелуй, с галантнейшей улыбкой: казалось, Фортуне-блуднице
улыбается бесстыдною улыбкой мертвый череп.
* * *
Царевич подозревал Езопку в шпионстве, в тайных сношениях
с Толстым и Румянцевым. Он прогнал его и запретил приходить. Но
однажды, вернувшись домой неожиданно, столкнулся с ним на
лестнице. Езопка, увидев его, побледнел, задрожал, как пойманный
вор. Царевич понял, что он пробирался к Евфросинье с каким-то
тайным поручением, схватил его за шиворот и столкнул с лестницы.
Во время встряски выпала у него из кармана круглая жестянка,
которую он тщательно прятал. Царевич поднял ее. Это была коробка «с французским чекуладом лепешечками» и вложенною в крышку запискою, которая начиналась так:
«Милостивая моя Государыня, Евфросинья Феодоровна!
Поелику сердце во мне не топорной работы, но рожде-
но уже с нежнейшими чувствованиями…»
А кончалась виршами:
279
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Я не в своей мочи огнь утушить,
Сердцем я болею, да чем пособить?
Что всегда разлучно – без тебя скучно;
Легче б тя не знати, нежель так страдати.
Аще же отвергнешь, то в Везувий ввергнешь.
Вместо подписи – две буквы: А. Р. «Александр Румянцев», – до-
гадался царевич.
У него хватило духу не говорить Евфросинье об этой находке.
В тот же день Вейнгарт сообщил ему полученный, будто бы, от
цесаря указ – в случае, ежели царевич желает дальнейшей протекции, немедленно удалить от себя Евфросинью.
На самом деле указа не было; Вейнгарт только исполнял свое
обещание Толстому: «я-де намерен его постращать, и хотя мне и неможно сего без указу чинить, однакож, увидим, что из того будет».
VI
В ночь с 1 на 2 октября разразилось, наконец, сирокко.
С особенной яростью выла буря на высоте Сант-Эльмо.
Внутри замка, даже в плотно запертых покоях, шум ветра был
так силен, как в каютах кораблей под самым сильным штормом.
Сквозь голоса урагана – то волчий вой, то детский плач, то бешеный
топот, как от бегущего стада, то скрежет и свист, как от исполинских птиц с железными крыльями – гул морского прибоя похож
был на далекие раскаты пушечной пальбы. Казалось, там, за стенами,
рушилось все, наступил конец мира, и бушует беспредельный хаос.
В покоях царевича было сыро и холодно. Но развести огонь в очаге
нельзя было, потому что дым из трубы выбивало ветром. Ветер пронизывал стены, так что сквозняки ходили по комнате, пламя свечей колебалось, и капли воска на них застывали висячими длинными иглами.
Царевич ходил быстрыми шагами взад и вперед по комнате.
Угловатая черная тень его мелькала по белым стенам, то сокращалась, то вытягивалась, упираясь в потолок, переламывалась.
Евфросинья, сидя с ногами в кресле и кутаясь в шубку, следила
за ним глазами, молча. Лицо ее казалось равнодушным. Только
в углу рта что-то дрожало едва уловимою дрожью, да пальцы одно-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]