Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
горели. И на Иване Великом колокол большой в 8.000 пудов подгорел и упал, и раскололся, также Успенский разбился, и другие колокола падали. И так было, что земля горела…
Это говорил царевичу Алексею Московского Благовещенского
собора ключарь, о. Иван, семидесятилетний старик.
Петр уехал в чужие края тотчас после болезни, 27 января
1716 года. Царевич остался один в Петербурге. Не получая от отца
известий, последнее решение – либо исправить себя к наследству,
либо постричься – он «отложил вдаль» и по-прежнему жил изо дня
в день, до воли Божьей. Зиму провел в Петербурге, весну и лето
в Рождествене. Осенью поехал в Москву повидаться с родными.
10 сентября, вечером, накануне отъезда, навестил своего старого друга, мужа кормилицы, ключаря Благовещенского, и
вместе с ним пошел осматривать опустошенный пожаром старый
Кремлевский дворец.
Долго ходили они из палаты в палату, из терема в терeм, по бесконечным развалинам.. Что пощадило пламя, тo разрушалось временем. Многие палаты стояли без дверей, без окон, без полов, так
что нельзя было войти в них. Трещины зияли на стенах. Своды
и крыши обвалились. Алексей не находил или не узнавал покоев,
в которых провел детство.
Без слов угадывал он мысль о. Ивана о том, что пожар, случившийся в тот самый год, как Царь начал старину ломать, был знаменьем гнева Господня.
Они вошли в маленькую ветхую домовую церковь, где еще царь
Грозный молился о сыне, которого убил.
Сквозь трещину свода глядело небо, такое глубокое, синее, какое бывает только на развалинах. Паутина между краями трещины
отливала радугой, и, готовый упасть, едва висел на порванных цепях
сломанный бурею крест. Оконницы слюдяные ветром все выбило.
В дыры налетали галки, вили гнезда под сводами и пакостили иконостас. Одна половина царских врат была сорвана. В алтаре перед
престолом стояла грязная лужа.
О. Иван рассказал царевичу, как священник этой церкви, почти
столетний старик, долго жаловался во все приказы, коллегии и даже
самому государю, моля о починке храма, ибо «за ветхостью сводов
так умножилась теча, что опасно – святейшей Евхаристии не учи-
201
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
нилось бы повреждения». Но никто его не слушал. Он умер с горя,
и церковь разрушилась.
Потревоженные галки взвились со зловещими криками. Сквоз-
ной ветер ворвался в окно, застонал и заплакал. Паук забегал в паутине. Из алтаря что-то выпорхнуло, должно быть, летучая мышь,
и закружилось над самой головой царевича. Ему стало жутко. Жалко поруганной церкви. Вспомнилось слово пророка о мерзости запустения на месте святом.
Пройдя мимо Золотой Решетки, по передним переходам Крас-
ного крыльца, они спустились в Грановитую палату, которая лучше
других уцелела. Но, вместо прежних посольских приемов и царских
выходов, здесь теперь давались новые комедии, диалогии; праздновались свадьбы шутов. А чтобы старое не мешало новому, бытейское письмо по стенам забелили известью, замазали вохрою с веселеньким узорцем на новый «немецкий манир».
В одном из чуланов подклетной кладовой о. Иван показал царе-
вичу два львиные чучела. Он тотчас узнал их, потому что видел часто в детстве. Поставленные во времена царя Алексея Михайловича в Коломенском дворце подле престола царского, они, как
живые, рыкали, двигали глазами, зияли устами. Медные туловища
оклеены были под львиную стать бараньими кожами. Механика,
издававшая «львово рыканье» и приводившая в движение их пасти
и очи, помещалась рядом, в особом чулане, где устроен был стан
с мехами и пружинами. Должно быть, для починки перевезли их
в Кремлевский дворец и здесь в кладовой, среди хлама, забыли.
Пружины сломались, меха продырявились, шкуры облезли, из
брюха висела гнилая мочала – и жалкими казались теперь грозные некогда львы российских самодержцев. Морды их полны были
овечьей глупостью.
В запустелых, но уцелевших палатах помещались новые колле-
гии. Так, в набережных, ответной и панихидной, – камер-коллегия,
под теремами – сенатские департаменты, в кормовом и хлебном
дворце – соляная контора, военная коллегия, мундирная и походная канцелярии, в конюшенном дворце – склады сукон и амуниции. Каждая коллегия переехала не только со своими архивами, чиновниками, сторожами, просителями, но и с колодниками, которые
проживали по целым годам в дворцовых подклетях. Все эти новые
202
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
люди кишели, копошились в старом дворце, как черви в трупе,
и была от них нечистота великая.
– Всякий пометный и непотребный сор от нужников и от постою лошадей, и от колодников, – говорил царевичу о. Иван, – подвергают царскую казну и драгоценные утвари, кои во дворце от
древних лет хранятся, – немалой опасности. Ибо от сего является
дух смрадный. И золотой, и серебряной посуде, и всей казне царской можно ожидать от оного духу опасной вреды – отчего б не почернело. Очистить бы сор, а подколодников свесть в иные места.
Много мы о том просили, жаловались, да никто нас не слушает… –
заключил старик уныло.
День был воскресный, в коллегиях пусто. Но в воздухе стоял тяжелый дух. Всюду видны были сальные следы от спин посетителей,
которые терлись о стены, чернильные пятна, похабные рисунки
и надписи. А из тусклой позолоты древней стенописи все еще глядели строгие лики пророков, праотцев и русских святителей.
В самом Кремле, вблизи дворцов и соборов, у Тайницких ворот,
был питейный дом приказных и подьячих, называвшийся Каток, по
крутизне сходов с Кремлевской горы. Он вырос, как поганый гриб,
и процветал много лет втихомолку, несмотря на указы: «из Кремля
вывесть оный кабак немедленно вон, а для сохранения питейного
сбора толикой же суммы вместо того одного кабака, хотя, по усмотрению, прибавить несколько кабаков, в месте удобном, где
приличествует».В одной из канцелярских палат была такая духота
и вонь, что царевич поскорей открыл окно. Снизу из Катка, набитого народом, донесся дикий, точно звериный, рев, плясовой топот,
треньканье балалайки и пьяная песня:
Меня матушка плясамши родила,
А крестили во царевом кабаке,
А купали во зеленыим вине, –
знакомая песня, которую певала князь-игуменья Ржевская на батюшкиных пиршествах.
И царевичу казалось, что из Катка, как из темной зияющей пасти,
с этою песнью и матерным ругательством, и запахом сивухи подыма-
203
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ется к царским чертогам и наполняет их удушающий смрад, от которого тошнило, в глазах темнело, и сердце сжималось тоскою смертною.
Он поднял глаза к своду палаты. Там изображены были «беги
небесные», лунный и солнечный круг, ангелы, служащие звездам,
и всякие иные «утвари Божьи»; и Христос Еммануил, сидящий на
Небесных радугах с колесами многоочитыми; в левой руке Его златой потир, в правой – палица; на главе седмиклинный венец; по золотому и празеленому полю надпись: Предвечное Слово Отчее, иже
во образе Божием сый и составляй тварь от небытия в бытие, даруй мир церквам Твоим, победы верному царю.
А снизу песня заливалась:
Меня матушка плясамши родила,
А крестили во царевом кабаке.
Царевич прочел надпись в солнечном кругу:
Солнце позна запад свой, и бысть нощь.
И слова эти отозвались в душе его пророчеством: древнее солнце
московского царства познало запад свой в темном чухонском болоте, в гнилой осенней слякоти – и бысть нощь – не черная, а белая
страшная петербургская ночь. Древнее солнце померкло. Древнее
золото, венец и бармы Мономаха почернели от нового смрадного
духа. И стала мерзость запустения на месте святом.
Как будто спасаясь от невидимой погони, он бежал из дворца,
без оглядки, по ходам, переходам и лестницам, так что о. Иван на
своих старых ногах едва поспевал за ним. Только на площади, под
открытым небом, царевич остановился и вздохнул свободнее. Здесь
осенний воздух был чист и холоден. И чистыми, и новыми казались
древние белые камни соборов.
В углу, у самой стены Благовещения, при церкви придела св. ве-
ликомученика Георгия, под кельями, где жил о. Иван, была низенькая лавочка, вроде завалинки; на ней он часто сиживал, грея старые
кости на солнце.
Царевич опустился в изнеможении на эту лавочку. Старик по-
шел домой, чтоб позаботиться о ночлеге. Царевич остался один.
204
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он чувствовал себя усталым, как будто прошел тысячи верст. Хотелось плакать, но не было слез; сердце горело, и слезы сохли на нем,
как вода на раскаленном камне.
Тихий свет вечерний теплился, как свет лампады, на белых стенах. Золотые соборные главы рдели как жар. Небо лиловело, темнело; цвет его подобен был цвету увядающей фиалки. И белые башни
казались исполинскими цветами с огненными венчиками.
Раздался бой часов, сначала на Спасских, Тайницких, Ризположенских воротах, потом на разных других, близких и далеких башнях.
В чутком воздухе дрожали медленные волны протяжного гула и звона,
как будто часы перекликались, переговаривались о тайнах прошлого
и будущего. Старинные – били «перечасным боем» множества малых
колоколов, подзванивавших «в подголос» большому боевому колоколу,
с охрипшею, но все еще торжественною, церковною музыкой; а новые
голландские отвечали им болтливыми курантами и модными танцами,
«против манира, каковы в Амстердаме». И все эти древние и новые
звуки напоминали царевичу дальнее-дальнее детство.
Он смежил глаза, и душа его погрузилась в полузабытье, в ту
темную область между сном и явью, где обитают тени прошлого.
Как пестрые тени проходят по белой стене, как солнечный луч проникает сквозь щель в темную комнату, проходили перед ним воспоминания – виденья. И над всеми царил один ужасающий образ – отец. И как путник, озираясь ночью с высоты, при блеске
молнии, вдруг видит весь пройденный путь, так он, при страшном
блеске этого образа, видел всю свою жизнь.
II
Ему шесть лет. В старинной царской колымаге «на рыдванную
стать», раззолоченной, но неуклюжей и тряской, как простая телега,
внутри обитой гвоздишным бархатом, со слюдяными затворами и тафтяными завесами, он сидит на руках бабушки, среди пуховых подушек
и пухлых, как подушки, постельниц и мам. Тут же мать его, царица Авдотья. В подубруснике с жемчужными ряснами – у нее круглое, белое,
всегда удивленное лицо, совсем как у маленькой девочки.
Он глядит сквозь занавеску в открытое оконце колымаги на
триумфальное шествие войск по случаю Азовского похода. Ему нра-
205
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
вится однообразная стройность полков, блестящие на солнце медные пушки и грубо намалеванные на щитах аллегории: два скованные турка и надписью:
Ах! Азов мы потеряли
И тем бедств себе достали.
И в море синем, как синька, красный голый человек, «слывущий
бог морской Нептунус» – на чешуйчатом зеленом звере Китоврасе,
с острогой в руках: Се, и аз поздравляю взятием Азова и вам поко-
ряюсь. Великолепным кажется ему в наряде римского воина ученый немец Виниус, гласящий российские вирши с высоты триумфальных ворот в полуторасаженную трубу.
В строю, рядом с простыми солдатами, идет Преображенской
роты бомбардир, в темно-зеленом кафтане с красными отворотами
и в треугольной шляпе. Он ростом выше всех, так что виден издали.
Алеша знает, что это отец. Но лицо у него такое юное, почти детское, что он кажется Алеше не отцом, а старшим братом, милым
товарищем, таким же маленьким мальчиком, как он. Душно в старой колымаге, среди пуховых подушек и пухлых, как подушки, нянюшек-мамушек. Хочется на волю и солнце, к этому веселому кудрявому быстроглазому мальчику.
Отец увидел сына. Они улыбались друг другу, и сердце Алеши за-
билось от радости. Царь подходит к дверям колымаги, открывает их,
почти насильно берет сына из рук бабушки – мамы так и взахались –
нежно, нежнее матери, обнимает, целует его; потом, высоко подняв на
руках, показывает войску, народу, и, посадив к себе на плечо, несет над
полками. Сначала вблизи, потом все дальше и дальше, над морем голов,
раздается, подобный веселому грому, тысячеголосый крик:
– Виват! Виват! Виват! Здравствуй, царь с царевичем!
Алеша чувствует, что все на него смотрят и любят его. Ему
страшно и весело. Он крепко держится за шею отца, прижимается
к нему доверчиво, и тот несет его бережно – небось, не уронит.
И кажется ему, что все движения отца – его собственные движения, вся сила отца – его собственная сила, что он и отец – одно. Ему
хочется смеяться и плакать – так радостны крики народа и грохот
пушек, и звон колоколов, и золотые главы соборов, и голубое небо,
206
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
и вольный ветер, и солнце. Голова кружится, захватывает дух – и он
летит, летит прямо в небо, к солнцу.
А из окна колымаги высовывается голова бабушки. Смешно
и мило Алеше ее старенькое и добренькое сморщенное личико. Она
машет рукою и кричит, и молит, чуть не плачет:
– Петенька, Петенька, батюшка! Не замай Олешеньку!
И опять его укладывают нянюшки и мамушки в пуховую постельку, под мягкое одеяльце из кизылбашской золотой камки на собольих
пупках, и баюкают, и нежат, чешут пяточки, чтобы слаще спалось,
и укутывают, и укручивают, чтобы ветром на него не венуло, берегут,
как зеницу ока, царское дитятко. Прячут, как красную девушку за вековыми запанами и завесами. Когда идет он в церковь, то со всех сторон несут пóлы суконные, чтоб никто не мог видеть царевича, пока его
не «объявят», по старому обычаю; а как объявят, то из дальних мест
люди будут ездить нарочно смотреть на него, как на «дивовище».
В низеньких теремных покойцах душно. Двери, ставни, окна,
втулки тщательно обиты войлоком, чтоб ниоткуда не дунуло. На
полу – также войлоки, «для тепла и мягкого хождения». Муравленые печки жарко натоплены. Пахнет гуляфною водкою и росным
ладаном, которые подкладывают в печные топли «для духу». Свет
дневной, проникая сквозь слюду косящатых оконниц, становится
янтарно-желтым. Всюду теплятся лампады. Алеше темно, но покойно и уютно. Он как будто вечно дремлет и не может проснуться.
Дремлет, слушая однообразные беседы о том, как «дом свой по Богу
строить – все было бы упрятано, и причищено, и приметено, убережено от всякой пакости – не заплесневело бы, не загноилось –
и всегда замкнуто, и не раскрадено, и не распрокужено, доброму
была бы честь, а худому гроза»; и как «обрезки бережно беречи»;
как рыбу прудовую в рогожку вертеть; рыжечки, грузди моченые
в кадушках держать – и теплою верою в неразделимую Троицу веровать. Дремлет, под унылые звуки домры слепых игрецов домрачеев, которые воспевают древние былины, и под сказки столетних
старцев бахарей, которые забавляли еще деда его. Тишайшего царя
Алексея Михайловича. Дремлет и грезит наяву, под рассказы верховых богомольцев, нищих странничков о горе Афоне, острой-преострой, как еловая шишка – на самом верху ее, выше облаков, стоит
Матерь Пресвятая Богородица и покровом ризы своей гору осеня-
207
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
ет; о Симеоне столпнике, который, сам тело свое гноя, весь червями
кишел; о месте рая земного, которое видел издали с корабля своего
Моислав-новгородец; и о всяких иных чудесах Божиих и наваждениях бесовских. Когда же Алешеньке станет скучно, то, по приказу
бабушки, всякие дураки и дурки-шутихи, юродивые, девочки-сиротинки, валяются на полу, таскают друг друга за волосы и царапаются до крови. Или старушка сажает его к себе на колени и начинает
перебирать у него пальчики, один за другим, от большого к мизинцу, приговаривая: «Сорока-ворона кашу варила, на порог скакала,
гостей созывала; этому дала, этому дала, а этому не досталось – шиш
на головку!» И бабушка щекочет его, а он смеется, отмахивается.
Она обкармливает его жирными караваями и блинцами, и луковниками, и левашниками, и оладийками в ореховом маслице, кисленькими, и драченою в маковом молоке, и белью можайскою,
и грушею, и дулею в патоке.
– Кушай, Олешенька, кушай на здоровье, светик мой!
А когда у Алеши заболит животик, является баба знахарка, ко-
торая пользует малых детей шепотами, лечит травами от нутряных и кликотных болезней, горшки на брюха наметывает, наговаривает на громовую стрелку, да на медвежий ноготь, и от того
людям бывает легкость. Едва чихнет или кашлянет – поят малиною, натирают винным духом с камфарою, или проскурняком
в корыте парят.
Только в самые жаркие дни водят гулять в Красный Верхний сад,
на взрубе береговой Кремлевской горы. Это подобие висячих садов – продолжение терема. Тут все искусственно: тепличные цветы
в ящиках, крошечные пруды в ларях, ученые птицы в клетках. Он
смотрит на расстилающуюся у ног его Москву, на улицы, в которых
никогда не бывал, на крыши, башни, колокольни, на далекое Замоскворечье, на синеющие Воробьевы горы, на легкие золотистые облака. И ему скучно. Хочется прочь из терема и этого игрушечного
сада в настоящий лес, на поле, на реку, в неизвестную даль; хочется
убежать, улететь – он завидует ласточкам. Душно, парит. Тепличные
цветы и лекарственные травы – маерам, темьян, чабер, пижма, иссоп – пахнут пряно и приторно. Ползет синяя-синяя туча. Побежали вдруг тени, пахнуло свежестью, и брызнул дождь. Он подставляет
208
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
под него лицо и руки, жадно ловит холодные капли. А нянюшки
и мамушки уже ищут, кличут его:
– Олешенька! Олешенька! Пойдем домой, дитятко! Ножки промочишь.
Но Алеша не слушает, прячется в кусты сереборинника. Запахло мятой, укропом, сырым черноземом, и влажная зелень стала
темно-яркою, махровые пионы загорелись алым пламенем. Последний луч прорезал тучу – и солнце смешалось с дождем в одну золотую дрожащую сетку. У него уже промокли ноги и платье. Но любуясь, как в лужах крупные капли дробятся алмазною пылью, он
скачет, пляшет, бьет в ладоши и напевает веселую песенку под шум
дождя, повторяемый гулким сводом водовзводной башни.
Дождик, дождик, перестань!
Мы поедем на Иордань,
Богу молиться,
Христу поклониться.
Вдруг, над самой головой его, словно раскололась туча – сверкнула ослепляющая молния, грянул гром, и закрутился вихрь. Он
замер весь от ужаса и радости, как тогда, на плече у батюшки, в триумфованьи Азовской виктории. Вспомнился ему веселый кудрявый
быстроглазый мальчик – и он почувствовал, что любит его так же,
как эту страшную молнию. Голова закружилась, дух захватило. Он
упал на колени и протянул руки к черному небу, боясь и желая,
чтоб опять сверкнула молния еще грознее, еще ослепительнее.
Но трепетные старческие руки уже подхватывают его, несут,
раздевают, укладывают в постельку, натирают винным духом с камфарою, дают внутрь водки-апоплектики и поят липовым цветом до
седьмого пота, и укутывают, и укручивают. И опять он дремлет.
И снится ему Аспид-зверь, живущий в каменных горах, лицо имеющий девичье, хобот змеиный, ноги василиска, коими железо рассекает; ловят его трубным гласом, не стерпя которого он прокалывает
себе уши и умирает, обливая камни синею кровью. Снится ему также Сирин птица райская, что поет песни царские, на востоке,
в Эдемских садах пребывает, праведным радость возвещает, которую Господь им обещает; всяк человек, во плоти живя, не может
209
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
слышать гласа ее, а ежели услышит, то весь пленяется мыслью и,
шествуя вслед и слушая пение, умирает. И кажется Алеше, что идет
он за поющим Сирином и, слушая сладкую песню, умирает, засыпает вечным сном.
Вдруг точно буря влетела в комнату, распахнула двери, завесы,
пологи, сорвала с Алеши одеяло и обдала его холодом. Он открыл
глаза и увидел лицо батюшки. Но не испугался, даже не удивился,
как будто знал и ждал, что он придет. С еще звеневшею в ушах райскою песнею Сирина, с нежною сонною улыбкой, протянул он
руки, вскрикнул: «Батя! Батя! Родненький!» – вскочил и бросился
к отцу на шею. Тот обнял его крепко, до боли, и прижал к себе, целуя лицо и шейку, и голые ножки, и все его теплое под ночною рубашечкой сонное тельце. Отец привез ему из-за моря хитрую
игрушку: в ящике деревянном под стеклом три немки вощаные, да
ребенок, а за ними зеркальце; внизу костяная ручка; ежели вертеть
ее, то и немки с ребенком вертятся, пляшут под музыку. Игрушка
нравится Алеше. Но он едва взглянул на нее – и уже опять глядит,
не наглядится на батюшку. Лицо у него похудело, осунулось, он возмужал, как будто еще вырос. Но Алеше кажется, что, хотя он и большой-большой, а все-таки маленький, все такой же, как прежде, веселый кудрявый быстроглазый мальчик. От него пахнет вином
и свежим воздухом.
– А у бати усики выросли. Да какие махонькие! Чуть видать…
И с любопытством проводит он пальчиком над верхнею губой
отца по мягкому темному пуху.
– А на бороде ямочка. Точь-в-точь, как у бабушки!
Он целует его в ямочку.
– А отчего у бати на руках мозоли?
– От топора, Алешенька: корабли за морем строил. Погоди, ужо
вырастешь, и тебя возьму с собою. Хочешь за море?
– Хочу. Куда батя, туда и я. Хочу всегда с батей…
– А бабушки не жаль?
Алеша вдруг заметил в полуотворенных дверях перепуганное лицо
старушки и бледное-бледное, точно мертвое, лицо матери. Обе смотрят на него издали, не смея подойти, и крестят его, и сами крестятся.
– Жаль бабушки!.. – проговорил Алеша и удивился, почему отец
не спрашивает его также о матери.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]