Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Христос и Антихрист III. Пётр и Алексей
.pdf
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Он пожал руку царевичу, и слезы навернулись на хитрых и добрых глазах старика.
– Ежели в чем могу впредь служить, то рад хотя бы и живот за
тебя положить…
– Пожалуй, не оставь, князенька! – проговорил Алексей, без
всякого чувства и мысли, только по старой привычке.
Вечером он узнал, что вернейший из царских слуг, князь Яков
Долгорукий, посылал ему сказать стороной, чтоб он к отцу не ездил:
«худо-де ему там готовится».
На следующее утро, 26 сентября 1716 года, царевич выехал из
Петербурга в почтовой карете, с Афросиньей и братом ее, бывшим
крепостным человеком, Иваном Федоровым.
Он так и не решил, куда едет. Из Риги, однако, взял с собою Афросинью дальше, сказав, что «велено ему ехать тайно в Вену, для делания алианцу против Турка, и чтобы там жить тайно, дабы не сведал Турок».
В Либаве встретил его Кикин, возвращавшийся из Вены.
– Нашел ты мне место какое? – спросил его царевич.
– Нашел: поезжай к цесарю, там не выдадут. Сам цесарь сказал
вице-канцлеру Шенборну, что примет тебя, как сына.
Царевич спросил:
– Когда ко мне будут присланные в Данциг от батюшки, что делать?
– Уйди ночью, – ответил Кикин, – или возьми детину одного;
а багаж и людей брось. А ежели два присланы будут, то притвори
себе болезнь, и из тех одного пошли наперед, а от другого уйди.
Заметив его нерешительность, Кикин сказал:
– Попомни, царевич: отец не пострижет тебя ныне, хотя б ты и хотел. Ему друзья твои, сенаторы, приговорили, чтоб тебя ему при себе
держать неотступно и с собою возить всюду, чтоб ты от волокиты умер,
понеже-де труда не понесешь. И отец сказал: хорошо-де так. И рассуждал ему князь Меншиков, что в чернечестве тебе покой будет и можешь долго жить. И по сему слову, я дивлюсь, что давно тебя не взяли.
А может быть, и так сделают: как будешь в Дацкой земле, и отец, под
протекстом обучения, посадя на один воинский свой корабль, даст
указ капитану вступить в бой со шведским кораблем, который будет
в близости, чтобы тебя убить, о чем из Копенгагена есть ведомость. Для
231
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
того тебя ныне и зовут, и, кроме побегу, тебе спастись ничем нельзя.
А самому лезть в петлю – сие было бы глупее всякого скота! – заключил Кикин и посмотрел на царевича пристально:
– Да что ты такой сонный, ваше высочество, словно не в себе?
Аль не можется?
– Устал я очень, – ответил царевич просто.
Когда они уже простились и разошлись, Кикин вдруг вернулся,
догнал его, остановил и, глядя ему прямо в глаза, проговорил медленно, упирая на каждое слово – и такая уверенность была в этих
словах, что у царевича, несмотря на все его равнодушие, мороз пробежал по телу:
– Буде отец к тебе пришлет кого тебя уговаривать, чтоб ты вернул-
ся, и простить обещает, то не езди: он тебе голову отсечет публично.
При отъезде из Либавы Алексей точно так же ничего не решил,
как при отъезде из Петербурга. Он, впрочем, надеялся, что и решать
не придется, потому что в Данциге ждут посланные от батюшки.
С Данцига дорога разделялась на две: одна на Копенгаген, другая через Бреславль на Вену. Посланных не оказалось. Нельзя было медлить
решением. Когда хозяин вирцгауза
пришел вечером спросить, куда ему угодно заказать лошадей на завтра, он посмотрел на него с минуту рассеянно, как будто думал о другом, потом произнес, почти не сознавая, что говорит:
– В Бреславль.
И тотчас же сам испугался этого слова, которое решало судьбу его.
Но подумал, что можно перерешить утром. Утром лошади были поданы, оставалось сесть и ехать. Он отложил решение до следующей
станции; на следующей станции – до Франкфурта-на-Одере, во
Франкфурте до Цибингена, в Цибингене до Гросена – и так без конца. Ехал все дальше и уже не мог остановиться, точно сорвался и катился вниз по скользкой круче. Та же сила страха, которая прежде его
удерживала, теперь гнала вперед. И по мере того, как он ехал, страх
возрастал. Он понимал, что бояться нечего – отец еще не мог знать
о побеге. Но страх был слепой, бессмысленный. Кикин снабдил его
ложными пасами. Царевич выдавал себя то за польского кавалера
Кременецкого, то за полковника Коханского, то за поручика Балка, то
1
, где царевич остановился на ночь,
1
Здесь: гостиница, постоялый двор (нем. Wirtshaus).
232
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
за купца из русской армии. Но ему казалось, что хозяева вирцгаузов,
ландкучера, фурманы, почтмейстеры – все знают, что он – русский
царевич и бежит от отца. На ночевках просыпался и вскакивал в ужасе от каждого шороха, скрипа шагов и треска половицы. Когда однажды в полутемную столовую, где он ужинал, вошел человек в сером
кафтане, похожем на дорожное платье отца, и почти такого же роста,
как батюшка, царевичу едва не сделалось дурно. Всюду мерещились
ему шпионы. Щедрость, с которою он сыпал деньгами, действительно,
внушала подозрение бережливым немцам, что они имеют дело с особою царственной крови. На экстрапочтах давали ему лучших лошадей, и кучера гнали их во весь опор. Раз в сумерки, когда он увидел
ехавшую сзади карету, ему представилось, что это погоня. Он пообещал фурману на водку десять гульденов. Тот поскакал сломя голову.
На повороте ось зацепила за камень, колесо отскочило. Должны были
остановиться и вылезти. Ехавшие сзади настигали. Царевич так перепугался, что хотел бросить все и уйти с Афросиньей пешком в лес, чтобы спрятаться. Он уже тащил ее за руку. Она едва его удержала.
Проехав Бреславль, он уже почти нигде не останавливался. Скакал днем и ночью, без отдыха. Не спал, не ел. Горло сжимала судорога, когда он старался проглотить кусок. Стоило ему задремать, чтобы тотчас проснуться, вздрогнув всем телом и обливаясь холодным
потом. Хотелось умереть, или сразу быть пойманным, только бы избавиться от этой пытки.
Наконец, после пяти бессонных ночей, заснул мертвым сном.
Проснулся в карете ранним, еще темным утром. Сон освежил
его. Он чувствовал себя почти бодрым.
Рядом с ним спала Афросинья. Было холодно. Он укутал ее теплее и поцеловал спящую. Они проезжали неизвестный маленький
город с высокими узкими домами и тесными улицами, в которых
отдавался гулко грохот колес. Ставни были заперты; должно быть,
все спали. Посередине рыночной площади, перед ратушей, журчали
струи фонтана, стекая с краев зелено-мшистой каменной раковины, которую поддерживали плечи сгорбленных тритонов. Лампада
теплилась в углублении стены перед Мадонною.
Проехав город, поднялись на холм. С холма дорога спускалась
на широкую, слегка отлогую равнину. Карета, запряженная шестеркою цугом, мчалась, как стрела. Колеса мягко шуршали по влажной
233
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
пыли. Внизу еще лежал ночной туман. Но вверху уже светлело, и туман, оставляя на сухих былинках цепкие нити паутины, унизанные
каплями росы, точно бисером, подымался, как занавес. Открылось
голубое небо. Там осенняя станица журавлей, озаренная первым лучом на земле еще не взошедшего солнца, летела с призывными криками. На краю равнины синели горы; то были горы Богемии. Вдруг
сверкнул из-за них ослепляющий луч прямо в глаза царевичу. Солнце всходило – и радость подымалась в душе его, ослепляющая, как
солнце. Бог спас его, никто, как Бог!
Он смеялся и плакал от радости, как будто в первый раз видел
землю, и небо, и солнце, и горы. Смотрел на журавлей – и ему казалось, что у него тоже крылья, и что он летит.
Свобода! Свобода!
V
Курьер Сафонов, посланный из Петербурга вперед, донес госуда-
рю, что вслед за ним едет царевич. Но прошло два месяца, а он не являлся. Царь долго не верил, что сын бежал – «куда ему, не посмеет»! – но, наконец, поверил, разослал по всем городам сыщиков и дал
резиденту в Вене, Авраму Веселовскому, собственноручный указ:
«Надлежит тебе проведывать в Вене, в Риме, в Неаполе, Милане, Сардинии, а также в Швейцарской земле. Где проведаешь сына нашего
пребывание, то, разведав о том подлинно, ехать и последовать за ним
во все места, и тотчас о том, чрез нарочные стафеты и курьеров, писать к нам; а себя содержать весьма тайно».
Веселовский, после долгих поисков, напал на след. «След идет до
сего места, – писал он царю из Вены. – Известный подполковник
Коханский стоял в вирцгаузеЧерного орла, за городом. Кельнер сказывает, что он признал его, за некоторого знатного человека, понеже
платил деньги с великою женерозите
московскому, яко бы его сын, которого царя видел здесь, в Вене».
Петр удивился. Что-то странное, как будто жуткое, было для
него в этих словах: «показался подобен царю». Никогда не думал он
о том, что Алексей похож на него лицом.
1
и показался-де подобен царю
1
Щедрость (франц. générosité).
234
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
«Только постояв одни сутки в том месте, – продолжал Веселовский, – вещи свои перевез на наемном фурмане; а сам на другой
день, заплатя иждивение, пешком отошел от них, так что они неизвестны, не отъехал ли куды. А будучи в том вирцгаузе, купил готовое
мужское платье кофейного цвету своей жене, и оделась она в мужской убор». Далее след исчезал. «Во всех здешних вирцгаузах и почтовых дворах, и в партикулярных и публичных домах спрашивал,
но нигде еще допроситься не мог; также через шпионов искал; ездил по двум почтовым дорогам, ведущим отсюда к Италии, по тирольской да каринтийской: никто не мог дать мне известия».
Царь, догадываясь, что царевича принял и скрыл в своих владениях цесарь, послал ему из Амстердама письмо:
«Пресветлейший, державнейший Цесарь!
Я принужден вашему цесарскому величеству с сердечною
печалью своею о некотором мне нечаянно случившемся случае
в дружебнобратской конфиденции объявить, а именно о сыне
своем Алексие, как оный, яко же чаю вашему величеству, по
имеющемуся ближайшему свойству не безызвестно есть,
к высшему нашему неудовольству, всегда в противном нашему отеческому наставлению являлся, також и в супружестве
с вашею сродницею непорядочно жил. Пред нескольким временем, получа от нас повеление, дабы ехал к нам, чтобы тем
отвлечь его от непотребного жития и обхождения с непотребными людьми, – не взяв с собой никого из служителей
своих, от нас ему определенных, но прибрав несколько молодых людей, – с пути того съехав, незнамо куды скрылся, что
мы по се время не могли уведать, где обретается. И понеже
мы чаем, что он к тому превратному намерению, от некоторых людей совет приняв, заведен, и отечески о нем сожалеем, чтоб тем своим бесчинным поступком не нанес себе невозвратной пагубы, а наипаче не впал бы каким случаем в руки
неприятелей наших, того ради, дали комиссию резиденту нашему при дворе вашего величества пребывающему, Веселовскому, онаго сыскивать и к нам привезть. Того ради, просим
вашего величества. Что ежели он в ваших областях обретается тайно или явно, повелеть его с сим нашим резидентом,
235
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
придав для безопасного проезду несколько человек ваших офицеров, к нам прислать, дабы мы его отечески исправить для
его благосостояния могли, чем обяжете нас вечно к своим услугам и приязни. Мы пребываем при сем
вашего цесарского величества верный брат Петр».
В то же время доведено стороною до сведения цесаря, что, ежели не выдаст он царевича по доброй воле, царь будет искать его, как
изменника, «вооруженною рукою».
Каждое известие о сыне было оскорблением для царя. Под лицемерным сочувствием сквозило тайное злорадство Европы.
«Некий генерал-майор, возвратившийся сюда из Ганновера, –
доносил Веселовский, – будучи при дворе, говорил мне явно, в присутствии мекленбургского посланника сожалея о болезни, приключившейся вашему величеству от печалей, из коих знатнейшая та,
что-де ваш кронпринц „невидим учинился“, а по-французски в сих
терминах: Il est eclipsé. Я спросил, от кого такую фальшивую ведо-
мость имеет. Отвечал, что ведомость правдивая и подлинная; я слышал ее от ганноверских министров. Я возражал, что это клевета по
злобе ганноверского двора».
«Цесарь имеет не малый резон кронпринца секундовать
щал Веселовский мнение, открыто высказываемое при чужеземных
дворах, – понеже-де оный кронпринц прав перед отцом своим и имел
резон спастись из земель отцовых. Вначале, будто, ваше величество,
вскоре после рождения царевича Петра Петровича, принудили его силою дать себе реверс, по силе коего он отрекся от короны и обещал
ретироваться во всю свою жизнь в пустыню. И как ваше величество
в Померанию отлучились, и видя, что он, по своему реверсу, в пустыню
не пошел, тогда, будто, вы вымыслили иной способ, а именно призвать
2
его к себе в Дацкую землю и под претекстом
обучения, посадя на
один воинский свой корабль, дать указ капитану вступить в бой со
шведским кораблем, который будет в близости, чтоб его, царевича,
убить. Чего ради принужден был от такой беды уйти».
1
, – сооб-
1
Помочь (франц. seconder).
2
Предлог (франц. prétéxte).
236
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
Царю доносили также о тайных переговорах цесаря с королем английским, Георгом I: «Цесарь, который, по родству, по участию к страданиям царевича и по великодушию цесарского дома к невинно гонимым, дал сыну царя покровительство и защиту», спрашивал
английского короля, не намерен ли и он, «как курфирст и родственник
брауншвейгского дома, защищать принца», причем указывалось на
«бедственное положение – miseranda соnditio – доброго царевича»,
и на «явное и непрерывное тиранство отца – clara et continua paterna
tyrannidis, не без подозрения яда и подобных русских galanterien»
Сын становился судьею отца.
А что еще будет? Царевич может сделаться оружием в руках неприятельских, зажечь мятеж внутри России, поднять войною всю Европу – и Бог весть, чем это кончится.
«Убить, убить его мало!» – думал царь в ярости.
Но ярость заглушалась другим, доселе неведомым чувством: сын
был страшен отцу.
1
.
КНИГА ШЕСТАЯ
ЦАРЕВИЧ В БЕГАХ
I
Царевич с Евфросиньей катались в лодке лунною ночью по Неаполитанскому заливу.
Он испытывал чувство, подобное тому, которое рождает музыка: музыка – в трепете лунного золота, что протянулось, как огненный путь, по воде, от Позилиппо до края небес; музыка – в ропоте
моря и в чуть слышном дыхании ветра, приносившего, вместе
с морскою соленою свежестью, благоухание апельсинных и лимонных рощ от берегов Сорренто; и в серебристо-лазурных, за месячной мглою, очертаниях Везувия, который курился белым дымом
и вспыхивал красным огнем, как потухающий жертвенник умерших, воскресших и вновь умерших богов.
– Маменька, друг мой сердешный, хорошо-то как! – прошептал
царевич.
1
Иронич. «учтивостей, галантностей» (нем.).
237
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
Евфросинья смотрела на все с таким же равнодушным видом,
как, бывало, на Неву и Петропавловскую крепость.
– Да, тепло; на воде, а не сыро, – ответила она, подавляя зе воту.
Он закрыл глаза, и ему представилась горница в доме Вяземских
на Малой Охте; косые лучи весеннего вечернего солнца; дворовая девка Афроська в высоко подоткнутой юбке, с голыми ногами, низко нагнувшись, моет мочалкою пол. Самая обыкновенная деревенская
девка из тех, о которых парни говорят: вишь, ядреная, кругла, бела,
как мытая репка. Но иногда, глядя на нее, вспоминал он о виденной
им в Петергофе у батюшки старинной голландской картине – Искушение св. Антония: перед отшельником стоит голая рыжая дьяволица с раздвоенными козьими копытами на покрытых шерстью ногах,
как у самки фавна. В лице Евфросиньи – в слишком полных губах,
в немного вздернутом носе, в больших светлых глазах с поволокою
и слегка скошенным, удлиненным разрезом – было что-то козье, дикое, невинно-бесстыдное. Вспоминал он также изречения старых
книжников о бесовской прелести жен: от жены начало греху, и тою
мы все умираем; в огонь и в жену впасть едино есть.
Как это случилось, он и сам не знал, но почти сразу полюбил ее
грубою, нежною, сильною, как смерть, любовью.
Она была и здесь, на Неаполитанском заливе, все та же Афроська,
как в домике на Малой Охте; и здесь точно так же, как, бывало, сидя по
праздникам на завалинке с дворнею, – грызла, за неимением подсолнухов, кедровые орешки, выплевывая скорлупу в лунно-золотые волны:
только, наряженная по французской моде, в мушках, фижмах и роброне, казалась еще более непристойно-соблазнительной, невинно-бесстыдною. Не даром пялили на нее глаза два цесарских драбанта и сам
изящный молоденький граф Эстергази, который сопровождал царевича во всех его выездах из крепости Сант-Эльмо. Алексею были противны эти мужские взоры, которые вечно льнули к ней, как мухи к меду.
– Так как же, Езопка, надоело тебе здешнее житье, хочется, не-
бось, домой? – проговорила она ленивым певучим голосом, обращаясь к сидевшему рядом с нею в лодке, маленькому, плюгавенькому
человеку, корабельному ученику, Алешке Юрову; Езопкою звали его
за шутовство.
– Ей, матушка, Евфросинья Федоровна, житие нам здесь при-
шло самое бедственное. Наука определена такая премудрая, что,
238
ПЁТР И АЛЕКСЕЙ
хотя нам все дни жизни на той науке трудить, а не принять будет,
для того – не знамо, учиться языка, не знамо – науки. А в Венеции
ребята наши помирают, почитай, с голоду – дают всего по три копейки на день, и воистину уже пришли так, что пить, есть нечего,
и одежишки нет, ходят срамно и наго. Оставляют нас бедных помирать, как скотину. А паче всего в том тягость моя, что на море мне
быть невозможно, того ради, что весьма болен. Я человек не морской! Моя смерть будет, ежели не покажут надо мною милосердия
божеского. В Петербург рад и готов пешком идти, только чтоб морем не ехать. Милостыню буду просить на дороге, а морем не поеду – воля его величества!..
– Ну, брат, смотри, попадешь из кулька в рогожку: в Петербурге-то тебя плетьми выпорют за то, что сбежал от учения, –
заметил царевич.
– Плохо твое дело, Езопка! Что же с тобой, сиротой, будет? Куда
денешься? – сказала Евфросинья.
– А куда мне, матушка, деваться? Либо удавлюсь, либо на Афон
уйду, постригусь…
Алексей посмотрел на него с жалостью и невольно сравнил судьбу беглого навигатора с судьбою беглого царевича.
– Ничего, брат, даст Бог, счастливо вместе вернемся в отечество! – молвил он с доброю усмешкою.
Выехав из лунного золота, возвращались они к темному берегу. Здесь, у подошвы горы, была запустевшая вилла, построенная во
времена Возрождения, на развалинах древнего храма Ве неры.
По обеим сторонам полуразрушенной лестницы к морю теснились, как факельщики похоронного шествия, исполинские кипарисы;
их растрепанные острые верхушки, вечно нагибаемые ветром с моря,
так и оставались навсегда склоненными, точно грустно поникшие головы. В черной тени изваяния богов белели, как призраки. И струя
фонтана казалась тоже бледным призраком. Светляки под лавровою
кущею горели, как погребальные свечи. Тяжелый запах магнолий напоминал благовоние, которым умащают мертвых. Один из павлинов,
живших на вилле, пробужденный голосами и шумом весел, выйдя на
лестницу, распустил хвост, заигравший в лунном сияньи, как опахало
из драгоценных камней, тусклою радугой. И жалобные крики пав похожи были на пронзительные вопли плакальщиц. Воды фонтана, сте-
239
Дмитрий МЕРЕЖКОВСКИЙ
кая с нависшей скалы по длинных и тонким, как волосы, травам, падали в море, капля за каплей; как тихие слезы, – словно там, в пещере,
плакала нимфа о своих погибших сестрах. И вся эта грустная вилла напоминала темный Элизиум, подземную рощу теней, кладбище умерших, воскресших и вновь умерших богов.
– Веришь ли, государыня милостивая, в бане вот уж третий год
не парился! – продолжал Езопка свои жалобы.
– Ох, веничков бы свеженьких березовых да после баньки мед-
ку вишневого! – вздохнула Евфросинья.
– Как здешнюю кислятину пьешь да вспомнишь о водке, индо
заплачешь! – простонал Езопка.
– Икорки бы паюсной! – подхватила Евфросинья.
– Балычка бы солененького!
– Снеточков белозерских!
Так они перекликались, растравляя друг другу сердечные
раны.
Царевич слушал их, глядел на виллу и невольно усмехался: стран-
но было противоречие этих будничных грез и призрачной действительности.
По огненной дороге в море двигалась другая лодка, оставляя
черный след в дрожащем золоте. Послышался звук мандолины
и песня, которую пел молодой женский голос.
Quant è bella giovinezza,
Che si fugge tuttavia.
Chi vuol’ esser’ lieto, sia –
Di doman non c’è certezza.
Эту песню любви сложил Лоренцо Медичи Великолепный
для триумфального шествия Вакха и Ариадны на флорентийских
праздниках. В ней было краткое веселье Возрождения и вечная грусть
о нем.
Царевич слушал, не понимая слов; но музыка наполняла душу
его сладкою грустью.
О, как молодость прекрасна.
Но мгновенна! Пой же, смейся,
240
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]