Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
нички! Кому мы, черт их возьми, помогли выиграть войну
своими боками! – Доктор страшно выпятил губы. – Интервенция, и самая при этом неприкрытая! Дарья Дмитриевна, не смотрите на меня такими страшными глазами… Берите-ка вашего благоверного, идемте ко мне есть
борщ… Помните, у нас один лежал со штыковыми ранами, – прислал мне мешок капусты, гуся и поросенка…
Да, Иван Ильич, жаль, жаль, жаль: эдакую сестру у меня из-под носа вытащили… Между прочим, сегодня мы
с вами выпьем водки, черт бы побрал всех интервентов…
11
Немного понадобилось Вадиму Петровичу, чтобы кончить с колебаниями, – это немногое был отыскавшийся
след Кати. Так на песке у прибоя отпечаток босой женской ноги заставит иного человека написать в воображении целую повесть о той – прекрасной, – кто здесь прошла под шум волн большого моря. Ревнивая
и мучительная страсть ворвалась к нему, расправилась
с его безнадежными мыслями, с его безвольным унынием, и все стало казаться ему просто и очевидно.
В ту же ночь (после разговора с ландштурмистом) он
уехал из Екатеринослава. Чемодан бросил в гостинице,
лишь взял смену белья и вещевой мешок. И уже в пути
снял офицерские погоны, кокарду, спорол с левого рукава нашивки и выбросил в окошко, – вместе с этим мусором полетело все, что до ночи в «Би-Ба-Бо» казалось
ему необходимым для самоуважения. Раздвинув ноги,
засунув ладони за ременный пояс, он сидел на койке
в почти пустом, темном вагоне, – дикая радость наполняла его. Это была свобода! Поезд мчал его к Кате. Что
202
бы там с ней ни происходило, – он продерется к ней,
хоть все тело изорвать в клочья.
В Екатеринославе начальник станции предупреждал,
что на половине дороги до Ростова опять сильно шалят
бандиты, и это будет последний поезд, отправляемый на
восток, и неизвестно даже – пойдет ли он низом, через
Гуляй-Поле, или верхом, через Юзовку. Там же, на вокзале, старший кондуктор рассказывал обступившим его
пассажирам про бандитов: носятся они по степи на телегах, на бричках, – ищут добычи; жгут помещичьи усадьбы, где еще по дурости сидят помещики; дерзко нападают на военные склады, на спиртовые заводы, кружатся
около городов.
– Все бы ничего, не будь у атаманов батьки, – рассказывал старший кондуктор басовитым говорком, –
а батько у них нашелся, атаман надо всеми атаманами –
Махно. Популярный человек. У него целое государство
и столица – Гуляй-Поле. Этот по мелочам не балуется.
Поезда пропускает беспрепятственно, с осмотром, конечно, – кое-кого ссадят, тут же около семафора шлепнут из нагана. В прошлый рейс, – подходим к перрону –
Махно стоит под колоколом, курит сигару. Я соскакиваю,
подхожу, беру под козырек. Он мне – так-то жестко:
«Прими руку, я тебе не царь, не бог… Коммунистов везешь?..» – «Никак нет», – говорю. «Белогвардейцев
везешь?..» – «Никак нет, одни местные пассажиры». –
«Денежные переводы везешь?» У меня даже в груди
203
оторвалось. «Идемте, говорю, убедитесь сами, – багажный и почтовый вагоны пустые». – «Ну, ладно, отправляй поезд».
Мучительны были остановки на полустанках, – замолкнувший говор колес, неподвижность, томительное
ожидание. Вадим Петрович выходил на площадку: на
темном перроне, на путях – ни души. Лишь в станционном окошке едва желтеет свет огонька, плавающего
в масле, да видны две сидящие фигуры – кондуктора
и телеграфиста, готовых так просидеть всю ночь, уткнув
нос в воротник. Пойти к ним, спросить – бесполезно, –
поезд тронется, когда дадут путь с соседней станции,
а там, может, быть, и в живых никого нет.
Вадим Петрович захватывал холодный воздух, все тело его вытягивалось, напрягалось… В ветреной ноябрьской тьме, в необъятной пустынной России, была одна
живая точка – комочек горячей плоти, жадно любимый
им. Как могло случиться такое потемнение, что из-за ненавистнического желания мстить, карать он оторвал от
себя Катины руки, охватившие его в последнем отчаянии, жестоко бросил ее одну, в чужом городе. Откуда эта
уверенность, что, разыскав ее и без слов (только так,
только так) бросившись целовать ступни ее ног, в чулочках, которые уж и штопать-то, наверное, нечего, получишь прощение?.. Такие измены нелегко прощают!
Покуда Вадим Петрович так мечтал один на площадке, сердито бормоча и двигая бровями, кондуктор вышел
204
со станции и стал около вагона, равнодушный ко всякому
преодолению пространства… Вадим Петрович спросил –
долго ли еще ждать? Кондуктор даже не удосужился пожать плечом. Закопченный фонарь, который он держал
в руке, покачивался от ветра, освещая треплющиеся полы его черного пальто. Внезапно погасло тусклое окошко
на вокзале, хлопнула дверь. К кондуктору подошел телеграфист, и оба они долго глядели в сторону семафора.
– Гаси, – шепотом сказал телеграфист.
Кондуктор поднял фонарь к усатому одутловатому лицу, дунул на коптящий огонек, и сейчас же они с телеграфистом полезли на площадку и отворили дверь на
другую сторону путей.
– Уходите, – сказал кондуктор Рощину, торопливо
спустился и побежал.
Рощин спрыгнул вслед за ними. Спотыкаясь о рельсы, налетев на кучу шпал, он выбрался в поле, где было
чуть яснее и различались две идущие фигуры. Он догнал
их. Телеграфист сказал:
– Тут ямы где-то, – темень проклятая! Песок брали,
тут я всегда прячусь…
Ямы оказались немножко левее. Рощин вслед за своими спутниками сполз в какой-то ров. Сейчас же подошли еще двое, – машинист и кочегар, – выругались и тоже сели в яму. Кондуктор вздохнул тяжело:
– Уйду я с этой службы. Так надоело. Ну разве это
движение.
205
– Тише, – сказал телеграфист, – катят, дьяволы.
Теперь из степи слышался конский топот, различался
стук колес.
– Кто же это у тебя тут безобразничает? – спросил
кондуктор у телеграфиста. – Жокей смерти, что ли?
– Нет, тот в Дибривском лесу. Это разве Маруся гуляет. Хотя, видать, тоже не она, – та скачет с факелами… Местный какой-нибудь атаманишка.
– Да нет же, – прохрипел машинист, – это махновец
Максюта, мать его…
Кондуктор опять вздохнул:
– Еврейчик один у меня в третьем вагоне, с чемоданами, – не сказал ему, эх…
Конский топот приближался, как ветер перед грозой.
Колеса уже загрохотали по булыжнику около станции.
Раздались крики: «Гойда, гойда!» Звон стекол, выстрел,
короткий вопль, удары по железу… Кондуктор начал дуть
в сложенные лодочкой руки:
– И непременно им – стекла бить в вагонах, вот ведь
пьяное заведение…
Вся эта суета длилась недолго. Истошный голос: «Садись!» Затрещали телеги, захрапели кони, прогрохотали колеса, и атаманская ватага унеслась в степь. Тогда
сидевшие в ямах вылезли, не спеша вернулись к темному поезду, и разбрелись по своим местам: телеграфист
зажег масляный фитилек и начал связываться с соседней станцией, машинист и кочегар осматривали паро-
206
воз, – не утащили ли бандиты какую-нибудь важную
часть; Рощин полез в вагон; кондуктор, хрустя на перроне стеклами разбитых окошек, ворчал:
– Ну, так и есть, шлепнули беднягу… Ну, взяли бы
чемоданы, – непременно им нужно душу из человека
выпустить.
Прошло еще неопределенное и долгое время, кондуктор дал наконец короткий свисток, паровоз завыл негодующе в пустой степи, и поезд тронулся в сторону ГуляйПоля.
Вадим Петрович, положив локти на откидной столик
и лицо уткнув в руки, напряженно решал загадку: Катя
уехала из Ростова на другой же день после того, как негодяй Оноли сообщил ей о его смерти. Встреча ее с ландштурмистом в вагоне была, значит, через двое суток…
Предположим, этот немчик утешал ее без каких-либо
покушений на дальнейшее… Предположим, она тогда
очень нуждалась в утешении. Но на второй день потери
любимого человека написать так аккуратненько в чужой
записной книжке свой адрес, имя, отчество, не забыть
проставить знаки препинания, – это загадка!.. Небо
ведь обрушилось над ней. Любимый муж валяется гдето, как падаль… Уж какие-то первые несколько дней
естественно, кажется, быть в отчаянии безнадежном.
Оказывается – адресок дала до востребования. Значит – просвет какой-то нашла… Загадка!..
207
– Гражданин, документики покажите. – Кондуктор
сел напротив Рощина, поставил около себя закопченный
фонарь. – Проедем Гуляй-Поле, – тогда спите спокойно.
– Я в Гуляй-Поле вылезаю.
– Ага… Ну, тем более… С меня же спросят – кого
привез…
– Документов у меня нет никаких…
– Как же так?
– Изорвал и выбросил.
– Тогда об вас должен заявить…
– Ну и черт с вами, заявляйте…
– Что же черта поминать в такое время… Офицер,
что ли?
Рощин, у которого мысли были обострены, напряжены, ответил сквозь зубы:
– Анархист.
– Так, понятно… Возил много из Екатеринослава вашего брата. – Кондуктор взял фонарь и, держа его между ног, долго глядел, как за черным окном проносились
паровозные искры. – Вот вы, видать, человек интеллигентный, – сказал он тихо. – Научите, что делать?..
В прошлый рейс разговорился я также с анархистом,
серьезный такой, седой, клочковатый. «Нам, говорит,
твои железные дороги не нужны, мы это все разрушим,
чтобы и помнить об них забыли. От железных дорог идет
рабство и капитализм. Мы, говорит, все разделим поровну между людьми, человек должен жить на свободе,
208
без власти, как животное…» Вот и спасибо!.. Я тридцать
лет езжу, да наездил домишко в Таганроге, где моя старуха живет, да коза, да две сливы на огороде, – весь мой
капитал. На что мне эта свобода-то? Козу пасти на косогоре? Скажите – был при старом режиме порядок?
Эксплуатация, само собой, была, не отрицаю. Возьмем
вагон первого класса, – тихо, чинно, кто сигару курит,
кто дремлет так-то важно. Чувствуешь, что это – эксплуататоры, но ругани прямой не было никогда, боже
избави… Берешь под козырек, тихонечко проходишь вагоном… В третьем классе, конечно, мужичье друг на
дружке, там не стесняешься… Это все верно, бывало…
Но и курочка жареная у тебя, и ветчинка, и яички, а уж
хлеб-то, батюшки, калачи-то, помните? – Он замолк,
приглядываясь к искрам в окошке. – Это букса горит
в багажном вагоне. Смазки нет, и без анархистов транспорт кончается… Вот мне и скажите – что теперь будет?
Променяли царя на Раду, Раду – на гетмана, а его на
что менять будем? На Махно? Дурак один взялся ковать
лемех, жег, жег железо, половину сжег, давай ковать
топор, опять половину сжег, выходит одно шило, он по
нему тюкнул, и вышел пшик… Так-то… Порядка нет,
страха нет, хозяина нет. Вы в Гуляй-Поле приедете –
посмотрите, как живут «вольным анархическим строем». Одно могу сказать – весело живут, такой гульбы
отродясь никто не слыхал. Весь район объявлен «виноградным». Сколько я туда проституток провез! Да… Ска-
209
жу вам по-стариковски, извините меня, товарищ анархист: пропала Россия…
Много хозяйственных мужичков, бежавших летом
в атаманские отряды, стали теперь подумывать о возвращении домой. Увязывали на телегу все добро, что по
честному дележу пришлось им после удачных набегов,
меняли разные местные деньги на николаевские, крепко
зашпиливали полог, подвязывали к задней оси котелок
и, тайно, – иные и явно, – придя к атаману и говоря:
«Прощевай, Хведор, я тебе больше не боец». – «А что
так?» – «По дому скучаю, ни пить, ни есть, ни спать не
могу. Когда еще понадоблюсь, кликни, придем», – запрягали добрых коней и уезжали на хутора, в деревни
и села, освобожденные от немецкого постоя.
Задумался об этом и Алексей Красильников. Советовался с Матреной – братниной женой – и даже с Катей
Рощиной: не рано ли домой? Как бы чего не вышло. Незаметно в село Владимирское не явишься, могут еще потянуть к ответу за убийство германского унтера. Немцы
народ серьезный. С другой стороны – вернешься на пожарище, – придется строить хату, ставить двор, делать
это надо теперь же, осенью.
Пять молодых сильных коней и три воза барахла, мануфактуры и всякого хозяйственного добра числилось за
Алексеем Красильниковым в обозе махновской армии.
Все это не столько Алексей, сколько собрала Матрена.
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]