Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
Леон Черный, – предупреждая ответ Нестора
Ивановича:
– Наше дело: страшное, полное и беспощадное разрушение. На это уйдет вся энергия, вся страсть нашего
поколения. Вы в плену, матрос, в плену у бескрылого.
трусливого мышления. Как жить народу, когда разрушено государство? Хе-хе, как ему жить?
Махно ему – сейчас же:
– Тут мы разошлись, товарищ Черный. Мелкие предприятия я не разрушаю, артели я не разрушаю, крестьянское хозяйство не разрушаю…
– Значит, вы такой же трус, как этот большевик.
– Ну зачем, в трусости его не упрекнешь, – сказал
Чугай и одобрительно подмигнул Нестору Ивановичу
(испитое лицо у того было красное, как от жара
углей). – Крови своей Нестор Иванович не жалел, это
известно… Здорово живешь, мы его вам не отдадим… За
него будем драться.
– Драться? Начинайте. Попытайтесь, – неожиданно
спокойно проговорил Леон Черный, и клочья бороды на
его щеках улеглись. Рассеянно и жадно он занялся
паштетом.
Чугай покосился на Рощина, – тот равнодушно курил,
подняв глаза к потолку. Нестор Иванович оскалил большие желтые зубы беззвучным смехом. «Так, понятно, сговор», – подумал Чугай. Стул под ним заскрипел. Помимо
того, что надо было выполнить наказ главковерха – скло-
241
нить Махно на совместные действия, – в первую голову
против Екатеринослава, – Чугай имел все основания опасаться тяжелых организационных выводов в случае неудачного спора с этим анархистом, обглодавшим, наверное, не
одну сотню толстенных книг. Не нравился ему и молчаливый деникинец, тоже – но морде видно – из интеллигентов. Что он из батькиного штаба, Чугай, конечно, не верил.
Он плотней надвинул шапочку на затылок.
– Я вам задам вопрос.
Леон Черный, – с набитым ртом:
– Пожалуйста.
– Товарищ Ленин сказал: через полгода в Красной
Армии будет три миллиона человек. Можете вы, Леон
Черный, мобилизовать в такой срок три миллиона
анархистов?
– Уверен.
– Аппарат у вас имеется для этой цели, надо понять?
– Вот мой аппарат. – Леон Черный указал вилкой на
Махно.
– Очень хорошо. Остановимся на этой личности. Вы,
значит, снабжаете Нестора Ивановича оружием и огнеприпасами на три миллиона бойцов, само собой – амуницией, продовольствием, фуражом. Лошадей одних для
такой армии понадобится полмиллиона голов. Это все
имеется у вас, надо понимать?
Леон Черный отсунул от себя опустевшую жестянку.
Лоб его собрался мелкими морщинами:
242
– Слушайте, матрос, цифрами меня не запугаете. За
вашими цифрами – пустота, убогие попытки заштопать
гнилыми нитками эту самую Россию, рвущуюся в клочья.
Скрытый национализм! Три миллиона солдат в Красной
Армии! Запугал! Мобилизуйте тридцать. Все равно подлинная, священная революция пройдет мимо ваших миллионов мужичков-собственников, декорированных красной звездой… Наша армия, – он стукнул кулачком, – это
человечество, наши огнеприпасы – это священный гнев
народов, которые больше не желают терпеть никаких государств, ни капитализма, ни диктатуры пролетариата…
Солнце, земля и человек! И – в огромный костер все сочинения от Аристотеля до Маркса! Армия! Пятьсот тысяч
лошадей! Ваша фантазия не поднимается выше фельдфебельских усов. Дарю их вам. Мы вооружим полтора миллиарда человек. Если у нас будут только зубы и ногти
и камни под ногами, – мы опрокинем ваши армии, в груду
развалин превратим цивилизации, все, все, за что вы судорожно цеплялись, матрос…
«Эге, старичок-то легкий», – подумал Чугай, следя,
как Махно, вначале весь вытянувшийся от внимания,
опускал плечи и румянец угасал на его впавших щеках:
он переставал понимать, учитель отрывался от здравого смысла.
Тогда Чугай сказал:
– Второй вопрос вам, Леон Черный…
– Ну-те…
243
– Я так вас понял, что общая мобилизация у вас не
подготовлена. Но всякому делу нужен запал: бомбе –
капсуль, костру – спичка. На какой запал вы рассчитываете? Где эти ваши кадры? Батько Махно? (У Леона
Черного забегали зрачки, – он искал подвоха.) Армия
у него боевая, правильно, но процент анархистов не велик. Это не ваша армия.
Он покосился на Махно, – не лезет ли рука его в карман за шпалером, но он сидел спокойно. Леон Черный
презрительно заулыбался:
– Наша беседа свелась к тому, что мне приходится
вас учить азбуке, матрос.
– Очень желательно.
– Разбойничий мир – вот наш запал, вот наши кадры!.. Разбой – самое почетнейшее выражение народной
жизни… Это надо знать! Разбойник – непримиримый
враг всякой государственности, включая и ваш социализм, голубчик… В разбое – доказательство жизненности народа… Разбойник – непримиримый и неукротимый, разрушающий ради разрушения, – вот истинная народно-общественная стихия. Протрите глаза.
Махно во время этого страстного взрыва идей подошел на цыпочках к двери, приотворил ее, заглядывая
в коридор, и опять вернулся к столу. Рощин теперь с любопытством приглядывался к фантастическому старичку, – не дурачит ли он?
244
– Я вижу – вы уже моргаете, матрос, вы поражены,
ваши добродетели возмущены! – кричал Леон Черный. – Так знайте: мы сломали наши перья, мы выплеснули чернила из наших чернильниц, – пусть льется
кровь! Время настало! Слово претворяется в дело. И кто
в этот час не понимает глубокой необходимости разбоя
как стихийного движения, кто не сочувствует ему, тот
отброшен в лагерь врагов революции…
Махно, щурясь, стал кусать ногти. Рощин подумал:
«Нет, старичок знает, что говорит». Чугай, навалясь на
стол, поставил на него локоть и поднял палец, чтобы
Лео ну Черному было на чем сосредоточиться…
– Третий вопрос. Хорошо, эти кадры вы мобилизовали. Дело свое они сделали. Разворочали… Заваруха
эта должна когда-нибудь кончиться? Должна. Разбойники, по-нашему – бандиты, люди избаловавшиеся, работать они не могут. Работать он не будет, – зачем? –
что легко лежит, – то и взял. Значит, как же тогда?
Опять на них должен кто-то работать? Нет? Грабить,
разорять – больше нечего. Значит, остается вам – загнать бандитов в овраги и кончить? Так, что ли? Ответьте мне на этот вопрос…
В комнате стало тихо, будто собеседники сосредоточили все внимание на поднятом пальце, загнутом ногте
Чугая. Леон Черный поднялся, – маленький (когда сидел, казался выше), неумолимый, как философская
мысль.
245
– Застрели его! – сказал он, повернувшись к Махно,
и выбросил руку в сторону Чугая. – Застрели… Это провокатор…
Махно сейчас же отскочил в свободное пространство
комнаты, к двери. Чугай торопливо зацарапал ногтями
по крышке маузера, висевшего у него под бушлатом. Рощин попятился от стола, споткнулся и сел на диванчик.
Но оружие не было вынуто: каждый знал, что вынутое
оружие должно стрелять. Глаза у Махно светились от
напряжения. Чугай проговорил наставительно:
– Некрасиво, папаша… Прибегаете к дешевым приемам, это не спор… А за провокатора следовало бы вас
вот чем… (Показал такой кулачище, что у Леона Черного
болезненно дернулось лицо.) Принимая во внимание вашу слабую грудь, не отвечаю… Папаша, со словами надо
обращаться аккуратнее…
Махно и на этот раз не вступился за учителя. Леон
Черный насупился, будто спрятался в клочья бороды,
взял свое пальто, с вытертым, когда-то бобровым, воротником, такой же ветхий бархатный картуз, оделся
и ушел, мужественно унося неудачу.
– Ну, поехали дальше? – сказал Махно, возвращаясь к столу и берясь за бутылку. – Товарищ Рощин, пойди к дежурному, чтобы указал тебе свободную койку.
Рощин козырнул и вышел, уже за дверью слыша, как
Махно говорил Чугаю:
– Один – «батька Махно», другие – «батька Махно», ну, а ты что скажешь батьке Махно?..
12
Только приехав домой в село Владимирское, походив по
своему пепелищу, присыпанному снежком, потянув ноздрями дымок, тянувший от соседей, поглядев, как жирные гуси, уже хватившие первого ледка, гордо вскидывая крыльями и гогоча, бегут полулетом по седому лугу,
Алексей Красильников понял, до чего ему надоело разбойничать.
Не мужицкое это дело – носиться в тачанках по степи меж горящими хуторами. Мужицкое дело – степенно
думать вокруг земли да работать. Земля, матушка, только не поленись, а уж она тебе даст. Все веселило Алексея Ивановича, – и хозяйственные думы, от которых он
отвык в бытность у Махно, и мягонький, серый денек,
редко сеющий медленные снежинки, и деревенская тишина, и запах родного дыма. Похаживая, Алексей нетнет да и поднимал ржавый кровельный лист, гвоздь, кусок железа в окалине – бросал их в одну кучу. Не
нажива, привезенная на трех возах, была ему дорога,
было ему дорого то, что, не стесняясь теперь в каждом
рубле, он будет строить и заводить хозяйство. От первого кола на пепелище, до того дня, когда Матрена выки-
247
нет из печи пахучий хлеб своего урожая, – «Новая печь,
скажет, а как хорошо печет», – до этого дня трудов – не
оглянуть, не измерить. И это веселило Алексея: ничего,
мужицкий пот произрастает…
Разгребая носком сапога пепел, он нашел топор с обгорелым топорищем. Долго рассматривал его, с усмешкой качнул головой: тот самый! От него тогда все и пошло. Вспомнилось, как брат Семен, услышав жалобный
крик Матрены, бешено выскочил из хаты. Алексей
зачем-то воткнул топор в сенях, в чурбан около самой
двери. Не метнись он в глаза Семену, – ничего бы, пожалуй, и не было…
«Эх, Семен, Семен. – И Алексей бросил заржавленный топорик в ту же кучу. – Вдвоем бы вот как горячо
взялись за дело… Да, брат, я уж отшумел, будет с меня…»
Он глядел себе под ноги, думая. В том письме, полученном от Семена еще под Гуляй-Полем, брат писал такие слова: «Матрене моей передай, чтобы от баловства
какого-нибудь, пожалуйста, сохраняла себя, не нужно
ей этого, не то время… Убьют меня – тогда развязана…
Время такое, что зубы надо стиснуть. Вас только во сне
вспоминаю. Скоро меня не ждите, – гражданской войне
и края не видно…»
Алексей встряхнулся, – а ну ее к черту, дальше носа
все равно ничего не увидишь. Снова стал глядеть на тихие дымы – то там, то сям поднимались они за плетнями,
за голыми садами, над хатами, укутанными камышом
248
и соломой. Мужики приготовились тепло прожить зиму.
Ну, и правы. Красная Армия не через неделю, через две
будет здесь. Как это так – не видно конца гражданской
войне? Что Семен брешет! Кто еще сюда сунется? «Эх,
Семен, Семен… Конечно, болтается на миноноске в Каспийском море, ему кровь глаза и застилает…»
Все же у Алексея неясно было на душе. Вытащил было кисет, – тьфу ты, черт, бумаги нет… Этим летом один
фельдшер рассказывал, что в махновской армии много
нервных, – с виду человек здоров, полпуда каши осилит,
а нервы у него, как кошачьи кишки на скрипке. «Ладно,
нервы, – проворчал Алексей, – раньше мы о них и не
слыхивали». Он подошел к одиноко торчащей обгорелой
печной трубе, попробовал ее раскачать, – крепка ли?
Навалился плечом, и она качнулась… «То-то, нервы…»
Алексей поселился с Катей и Матреной у родственницы, вдовы. Было у нее тесно и неудобно. Матрена побелила печь, смазала серой глиной земляной пол, занавесила кружевцами подслеповатые окошечки. Алексей
купил муки, картошки и достаточно фуражу для лошадей – у кого воз, у кого два. Он ни с кем не торговался,
денег не жалел и даже, если очень просили, давал немножко соли, что было дороже золота. Он знал, что односельчане его деньги считают легкими и три воза добра,
и пять голов коней долго не простят ему.
Труднее было уломать односельчан относительно постройки дома. Он надумал снести флигель в княжеской
249
усадьбе, которая стояла, разоренная и брошенная, за голым парком на горе. В барском доме ничего не осталось – одни выбитые окна зияли между облупившимися
колоннами. Флигель же, где жил управляющий, был
цел. Его нетрудно разобрать и перенести на пепелище.
Но мужички все еще чего-то боялись. В селе не было
никакой власти, – гетманскую изгнали, петлюровская
кое-как держалась только в городах, красная еще не
пришла. Без власти, может быть, с непривычки, было
все-таки страшновато: как бы кто потом не спросил. Решили избрать старосту. Но в старосты никто не захотел
идти, – богатые и умные только махали рукой: «Да что
вы, да зачем мне это надо…» Поставить на эту должность
бобыля какого-нибудь, которому терять нечего, – не хотелось. С советской стороны шел слух про этих бобылей,
что из смирных становятся они ой, какие бойкие.
Подходящего человека нашли бабы, – одна надоумила другую, и защебетали по всему селу, что старостой
сам бог велел выбирать деда Афанасия. Этот дед жил на
покое при двух своих снохах (сыновей его убили в германскую войну), в поле не работал, смотрел за птицей да
вокруг дома и покрикивал на снох. Старик был мелочный, придирчивый. В незапамятные времена служил при
генерале Скобелеве.
Дед Афанасий сразу согласился быть старостой:
«Спасибо, почтили меня, но уж не отступайтесь – слухать себя заставлю». С седой бородой, расчесанной по-
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]