Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
– Налютовал, что ли, много?
– Было, было… Всю жизнь я требовал от себя честности, моя честность оказалась бесчестьем… И все
так, – перевернулось с живота на спину, из белого стало
черным…
– Биографию, браток, расскажи для порядка.
– Кончил Петербургский университет… Юрист… Ах,
вам нужно о происхождении… Помещик, из мелкопоместных. После смерти матери продал последние крохи – дом, сад и могилы за оградой. Вышел из полка… Ну,
что еще… Был, как все мало-мальски порядочные люди,
либералом… (Вадим Петрович брезгливо поморщился.)
Будущей революции, разумеется, сочувствовал, даже во
время забастовок, – в тринадцатом, что ли, году, – открыл форточку и крикнул проходящим конным полицейским: «Палачи, опричники…» Вот вроде как этим и ограничилась моя революционная деятельность… Зачем было
особенно торопиться, когда и так жилось сладко… (На
этот раз у Чугая дрогнули усики.) Нет, уж ты погоди мной
брезговать… Я говорю честно. Я все-таки бокалов с шампанским на банкетах не поднимал за страждущий русский
народ. А в семнадцатом на фронте от стыда и позора сошел с ума. В окопах два с половиной года просидел, не
подав рапорта… И шелкового белья от вшей не носил.
– Заслуга.
– А ты не издевайся, обойдись без этого… (Вадим Петрович сморщил лоб. Глубокими тенями избороздилось
341
его худое лицо). Ты ответь: что для тебя родина? Июньский день в детстве, пчелы гудят на липе, и ты чувствуешь, как счастье медовым потоком вливается в тебя…
Русское небо над русской землей. Разве я не любил это?
Разве я не любил миллионы серых шинелей, они выгружались из поездов и шли на линию огня и смерти… Со
смертью я договорился, – не рассчитывал вернуться
с войны… Родина – это был я сам, большой, гордый человек… Оказалось, родина – это не то, родина – это
другое… Это – они… Ответь: что же такое родина? Что
она для тебя? Молчишь… Я знаю, что скажешь… Об этом
спрашивают раз в жизни, спрашивают – когда потеряли… Ах, не квартиру в Петербурге потерял, не адвокатскую карьеру… Потерял в себе большого человека, а маленьким быть не хочу, – стреляй, если хоть в одном
моем слове смущен… Серые шинели распорядились посвоему… Что мне оставалось? Возненавидел! Свинцовые
обручи набило на мозг… В Добрармию идут только мстители, взбесившиеся кровавые хулиганы… «Так за царя,
за родину, за веру мы грянем громкое ура…» И – на цыганской тройке за расстегаями к Яру…
– Готов, браток, прямо – на лопате в печь, – сказал
Чугай, и напряженный взгляд его выпуклых глаз повеселел. – Что за оказия – разговаривать с интеллигентами!
Откуда это у вас – такая мозговая путаница? Ведь всетаки русские же люди, умные как будто… Значит – буржуазное воспитание. Сам себя потерял! Есть он, нет
342
его, – и этого не знает. Ах, деникинцы! Ну, ну, развеселил ты меня… Как же мы теперь с тобой договоримся?
Хочешь работать не за жизнь, а за совесть?..
– Если так ставишь – буду работать.
– Без охоты?
– Сказал – буду, значит – буду.
Чугай опять взял пустую бутылку, тряхнул; посмо-
трел под откидной столик, взглянул на багажную сетку.
– Давай уж твоего сукиного кота позовем. – Он открыл дверь и позвал: – Комиссар, куда спирт спрятал? – И значительно подмигнул Рощину: – Ты с ним
покороче, чуть что, – его на мушку. Самый у батьки
вредный человек.
Рощин, Чугай и обрюзгший за ночь Левка вылезли на
последней остановке перед мостом. Туман, поднимавшийся с Днепра, застилал Екатеринослав на том берегу.
Все трое, помалкивая, поеживались от сырого холода.
Поезд наконец загромыхал буферами и пополз через
мост. Тогда на дощатой платформе появилась женщина,
закутанная в шерстяной платок, видны были только ее
быстрые глаза. Прошла мимо стоящих, прошла в другой
раз, и когда все медленнее проходила в третий, Чугай
сказал не ей, а вообще:
– Где бы чайку попить?
Она сейчас же остановилась.
343
– Можно провести, – ответила, – только у нас
сахару нет.
– Сахар свой.
Тогда она отгребла с лица шерстяной платок, – лицо
у нее оказалось до удивления миловидное, юное, с ямочкой на круглой щеке, с маленьким припухлым ртом.
– Откуда, товарищи?
– Ну, оттуда же, оттуда, будет тебе, – конспирация! – веди, – сердито ответил Левка.
Девушка удивленно подняла брови, но Чугай сказал
ей, что «они те самые, кого она встречает». Она спрыгнула с платформы и повела их по путям, где стояло много искалеченных составов. Ни одна живая душа не попалась им, когда они, то перелезая через тормозные
площадки, то проныривая под вагонами, подошли к товарной теплушке. Девушка постучала:
– Это я, Маруся, – привела.
Створы вагона осторожно прираздвинулись, взглянуло худое, суровое, бледное лицо с антрацитовыми
глазами.
– Лезьте скорее, – тихо сказал этот человек, – холоду напустите.
Все трое – за ними Маруся – влезли в вагон. Человек задвинул створы. Здесь было тепло от раскаленной
железной печурки; огонек, плавающий в банке из-под
гуталина, слабо освещал непроницаемое лицо председателя военревкома и две неясные фигуры в глубине.
344
Чугай предъявил мандат. Левка тоже вытащил бумажку. Председатель, присев на корточки у огонька, читал долго.
– Добре, – сказал, поднявшись, – мы вас третью ночь
ждем. Седайте. – Он покосился на Левкины лакированные голенища. – Не торопится что-то батько Махно.
Левка сел первым на единственный табурет у дощатого
столика. Чугай примостился на чурбане. Рощин отошел
к вагонной стенке. Так вот он каков, штаб большевиков…
Голый вагон и суровые лица, – по обличью железнодорожных рабочих, молчаливых и настороженных.
Председатель говорил ровным голосом:
– Мы готовы. Народ горит. Начинать надо вот-вот…
Есть сведения: петлюровцы что-то уже пронюхали, вчера в городе выгрузилась тяжелая батарея. Ждут войск из
Киева. У нас предателей нет, – значит, сведения могут
поступать только из Гуляй-Поля.
Левка – угрожающе:
– Но-но, легче на поворотах!
Тотчас две фигуры из темноты придвинулись. Председатель продолжал так же ровно:
– У вас все нараспашку. Так нельзя, товарищи…
В Екатеринославе начались аресты… Пока что хватают
беспорядочно, но уже взяли одного нашего товарища…
– Мишку Кривомаза, комсомольца, – звонко, слегка по-девичьему ломая голос, сказала Маруся. Отбро-
345
сив на плечи платок, она стояла рядом с Вадимом
Петровичем.
– Допрашивал его сам Нарегородцев, начальник
сыскного. Значит, у них тревога…
– Мишку Кривомаза били резиной по лбу, глаза вылезли у бедного, – быстро сказала Маруся и вдруг
всхлипнула носом. – Отрубили ему два пальца, распороли живот, он ничего не выдал.
Левка, поставив шашку между ног, сказал презрительно:
– Дешевая работа. Нарегородцев, говоришь? Запомним. А кто здесь прокурор? Кто начальник варты?
– Фамилии и адреса мы вам скажем…
Председатель остановил Марусю:
– Давайте организованно, товарищи. Федюк нам сделает доклад о силах противника. (Он указал на плотного
человека с пустым рукавом засаленной куртки, засунутым за кушак.) О работе ревкома доклад сделаю я.
О Махно предоставлю слово вам. Четвертый вопрос –
о меньшевиках, анархистах и левых эсерах. Сволочь эта
чувствует, что пахнет жареным, как чумные готовятся
драться за места в Совете. Начинай, Федюк.
Твердым голосом Федюк начал издалека, – о кровавых планах мировой буржуазии, – председатель сейчас
же перебил его: «Ты не на митинге, давай голые факты».
Голые факты оказались очень серьезны: в Екатеринославе стояло петлюровцев около двух тысяч штыков
346
и шестнадцать орудий, из них четыре тяжелых. Кроме
того, имелись добровольческие дружины из буржуазных
элементов и офицеров, с большим количеством пулеметов. Да еще Киев готовился подбросить подкрепления.
Из второго доклада выяснилось, что военревком может рассчитывать на три с половиной тысячи рабочих,
которые без колебаний пойдут за большевистской организацией, и на приток крестьянской молодежи из окружных сел, где проведена агитация. Но оружия мало:
«можно сказать, десятую часть вооружим, а остальные – с голыми руками».
Видя, как завертелся Чугай, как Левка отвалил нижнюю губу, – председатель, антрацитово блеснув глазами, повысил голос:
– Мы не настаиваем, если батько побоится сам идти
на город, пускай сидит в Гуляй-Поле, только даст нам
оружие и огнеприпасы.
Левка побагровел, стукнул в пол шашкой.
– Не дурите мне голову, товарищ… Мы не торгуем
оружием… Батько выметет петлюровскую сволочь, как
мух, одним мановением…
Тогда сказал Чугай:
– Товарищ Лева, не горячись, помолчи минутку. Так
вот, товарищи, с батькой Махно мы договорились. Батько
подчиняется Главковерху Украинской. Народная армия
батьки, теперь – Пятая дивизия, выступает на Екатеринослав немедленно по приказу. Приказ Главковерха у ме-
347
ня в кармане. Давайте согласуем действия… С нами – военный спец. Товарищ Рощин, притуляйся поближе.
Чугай уехал в ту же ночь обратно к батьке в ГуляйПоле. Он увез с собой и Левку, – чтобы рабочие не косились на его толстую морду, на лакированные голенища
и высокие калоши, да и не хотелось оставлять такого дурака вдвоем с Рощиным.
К Рощину приставили для связи и наблюдения Марусю. Военный план ревкома никуда не годился. Рощин
высказал это тогда же со всей прямотой. Ревком предложил ему самому обследовать город и представить свой
план. Каждое утро они с Марусей переплывали на лодке
среди льдин дымящийся Днепр, вылезали на правом берегу, в слободе Мандыровке, просили кого-нибудь из
крестьян, едущих на базар, подвезти их до вокзала, и оттуда – пешком или на трамвае – попадали в центр.
Вокзал с железнодорожным мостом находился на
южной стороне, оттуда через весь город тянулся широкий, в акациях и пирамидальных тополях, Екатерининский проспект; по обеим сторонам его стояли новые, солидные, с зеркальными окнами, здания – банков,
гостиниц, почты и телеграфа, городской думы. Проспект
круто поднимался к старому городу, раскинутому вокруг
соборной площади. Там же помещались казармы.
Вадим Петрович научил Марусю считать шаги, на глаз
определять углы, запоминать особо важные точки об-
348
стрела. Время от времени они заходили в кофейню и на
листочке набрасывали план. Листочек этот, сложенный
конвертиком, Маруся носила зажатым в кулаке, чтобы
сунуть в рот и проглотить, если их остановят вартовые.
Но на них ни разу никто не покосился, хотя хорошенькая
Маруся в простом платке, повязанном по-украински,
и Рощин в шапке с малиновым верхом только ленивому
могли бы не примелькаться. Но здесь было не до них.
Петлюровские власти, объявившие себя республиканско-демократичными, барахтались среди всевозможных
комитетов: боротьбистов, социалистов, сионистов, анархистов, националистов, учредиловцев, эсеров, энесов,
пепеэсов, умеренных, средних, с платформой и без платформы; все эти дармоеды требовали легализации, помещений, денег и угрожали лишением общественного доверия. Окончательную путаницу вносила городская дума,
где сидел Паприкаки-младший (Паприкаки-старший, более умный, бежал к Деникину). Дума проводила политику
параллельной власти и даже настаивала на учреждении
отдельного полка, – по-петлюровски – куреня, – имени
покойного городского головы Хаима Соломоновича Гистория. Понятно, что петлюровским властям оставался
один свободный участок для деятельности – хватать коегде в ночное время по квартирам рабочих-коммунистов,
и то тех, кто жил на правом берегу.
После дня беготни Рощин и Маруся возвращались
уже кратчайшим путем – через мост – на левый берег,
349
в слободу, в белый мазаный домик на обрыве над
Днепром.
В домике всегда была горячо натоплена печь и уютно
пахло особенно кисловатым запахом кизяка. Марусина
мать входила с толстой вагонной свечой (Марусин отец
работал на железной дороге), трогала ладонью печь,
спрашивала тихим голосом:
– Тепло ли?
– Тепло, мама.
– Ужинать будете?
– Как собаки, голодные, мама.
Вздохнув, она говорила:
– Мы уж с отцом отужинали. Идите, поужинайте,
молодым всегда есть хочется.
Медленно, будто думая о чем-то невыразимо грустном, она шла за перегородку. Брала ухват, приседая от
натуги и приговаривая: «Христос с тобой, не свались, не
развались», – вытаскивала из печи большой чугун
с борщом. Отец, куря трубочку, неудобно сидел на кровати. И он и мать старались не замечать Рощина (между
собой они называли его «секретным», но если Вадим
Петрович просил чего-нибудь – ковш воды, спичек, –
Марусин отец торопливо срывался с койки и мать готовно топотала).
Рощин и Маруся хлебали борщ, подливая из чугуна
в облупленные тарелки. Маруся, не переставая, разго-
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]