Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
университета… Никто и ничто не помешает нам, большевикам, осуществить на деле то, о чем могли только мечтать лучшие представители нашей интеллигенции…
Наркомпрос обещал Кате десять тысяч тетрадей,
учебники, литературу, карандаши и грифельные доски.
Она уходила от него по мраморной лестнице, как во сне.
Но затем начались затруднения и неувязки. Чем ближе
Катя придвигалась к тетрадкам и учебникам, тем дальше – в нереальность – отодвигались они и тем двусмысленнее, ироничнее или угрюмее становились люди, от
которых зависело выдать ей по ордеру тетради и учебники. В гостинице, в нетопленном номере, где на кровати
не было даже тюфяка и под потолком предсмертным накалом едва дышала электрическая лампочка, Катя предавалась отчаянию, сидя в шубе на егозливом диванчике.
Однажды к ней в номер – без стука – вошел рослый
человек в косматой шапке, в перепоясанной куртке и –
прямо к делу – спросил басовито:
– Вы все еще здесь? Я ваше дело знаю. Покажите,
какие у вас там справочки…
Стоя под красноватой лампочкой, он просматривал
документы. Катя доверчиво глядела на его насмешливое,
сильное, красивое лицо.
– Сволочи, – сказал он, – саботажники, подлецы…
Завтра пораньше приходите ко мне в городской комитет,
устроим, чего-нибудь придумаем… Ну, будьте здоровы.
431
Через этого человека Катя получила со складов обои,
карандаши и целиком – реквизированную у одного эстета сахарозаводчика – библиотеку, наполовину на французском языке. Самым утомительным, пожалуй, был обратный путь с этими сокровищами в товарном вагоне,
куда на каждой остановке врывались бородатые, страшноглазые мужики с мешками и взбудораженные бабы,
раздутые, как коровы, от всякого съестного добра, припрятанного у них под кацавейками и под юбками.
Оказалось, что у Кати есть кое-какая силешка. Не
такой уж она беспомощный котенок, – с нежной спинкой и хорошенькими глазками, – мурлыкающий на чужих постелях.
Силешка у нее нашлась в тот вечер неудачного оглашения ее Алексеевой невестой. Катя заглянула тогда
в уготованное ей благополучие деревенской лавочницы
и попятилась так же, как остановится и с отвращением
содрогнется человек, увидев на пути своем вырытую могилу. Могилой представились ей налитые водкой, жадные Алексеевы глаза – хозяина, мужа! В Кате все возмутилось, взбунтовалось, и было это для нее самой
неожиданно и радостно, как ощущение сил после долгой
болезни. Так же неожиданно она решила бежать в Москву, – когда станет потеплее. У нее нашлась и хитрость, чтобы все это скрыть. Алексей и Матрена только
замечали, что она повеселела, – работает и напевает.
432
Алексей постоянно теперь за обедом, за ужином (в
другое время его дома и не видели) подмигивал: «Невестится наша…» Он тоже ходил веселый, – добился решения сельского схода, ломал флигель на княжеской усадьбе и возил лес и кирпичи к себе на участок.
В начале января, когда Красной Армией был взят Киев, через село Владимирское прошла воинская часть,
и Алексей на митинге первый кричал за Советы. Но
вскоре дела обернулись по-иному.
В селе появился товарищ Яков. Он реквизировал хороший дом у попа, выселив того с попадьей в баньку. Созвал митинг и поставил вопрос так: «Религия – опиум
для народа. Кто против закрытия церкви, тот – против
Советской власти…» – и тут же, никому не дав слова,
проголосовал и церковь опечатал. После этого начал отслаивать батраков, безлошадных бобылей и бобылок –
а их было человек сорок на селе – ото всех остальных
крестьян. Из этих сорока организовал комитет бедноты.
Собирая в поповском доме, говорил с напористой злобой:
– Русский мужик есть темный зверь. Прожил он тысячу лет в навозе, – ничего у него, кроме тупой злобы
и жадности, за душой нет и быть не может. Мужику мы
не верим и никогда ему не поверим. Мы щадим его, покуда он наш попутчик, но скоро щадить перестанем. –
Вы – деревенский пролетариат – должны крепко взять
власть, должны помочь нам подломать крылья мужика.
433
Яков напугал все село, даже и членов комитета. На
деревне известно каждое сказанное слово, и пошел шепот по дворам: «Зачем он так говорит? Какие же мы звери? Кажется, русские, у себя на родине живем, – и вдруг
нам верить нельзя… Да как это так – огулом всем крылья ломать? Ломай Алешке Красильникову, – он бандит… Ломай Кондратенкову, Ничипорову, – известные
кровопийцы, правильно… А мне за мою соленую рубашку ломать крылья? Э, нет, тут чего-то не так, ошибка…»
А другие говорили: «Батюшки, вот она какая, Советскаято власть!..»
Когда Яков выходил со двора по какому-нибудь своему недоброму делу, неумытый, давно не бритый, в драной солдатской шинельке и в картузе с оторванным козырьком, – но, между прочим, в добрых сапогах да,
говорят, и под шинелишкой одетый хорошо, – изо всех
окошек следили за ним, – мужики качали головами
в большом смущении, ждали: что будет дальше?
В марте, когда вот-вот только начали вывозить навоз
в поле, Яков созвал общее собрание и, опять грозя обвинением в контрреволюции, потребовал поголовной
переписи всех лошадей, реквизиции лошадиных излишков и немедленного создания в княжеской усадьбе коммунального хозяйства… Сорвал возку навоза и весеннюю
пахоту, неумытый черт!
434
Вскоре за этим в село приехал продотряд. Сразу стало известно, что Яков представил им такие списки хлебных излишков, что продотрядчики, говорят, руками развели. Яков сам с понятыми пошел по дворам, отмечая
мелом на воротах – сколько здесь брать зерна…
«Да сроду я этих пудов-то и в глаза не видал!» – кричал
мужик, пытаясь стереть рукавом написанное. Яков говорил продотрядчикам: «Ройте у него в подполье…» Мужику
страшно было перед Яковом креститься, – со слезами
драл полушубок на себе: «Да нет же там, ей-богу…» Яков
приказывал: «Ломай у него печь, под печью спрятано…»
Его стараниями начисто подмели село, вывезли даже
семенную пшеницу. Алексея Красильникова он вызвал
отдельно к себе в комитет, запер дверь, на которой был
приколочен гвоздиками портрет председателя Высшего
военного совета республики, на стол около себя положил
револьвер и с насмешкой оглядывал хмурого Алексея.
– Ну, как же мы будем разговаривать? Хлеб есть?
– Откуда у меня хлеб? Осень – не пахал, не сеял.
– А куда лошадей угнал?
– По хуторам рассовал, по знакомцам.
– Деньги где спрятаны?
– Какие деньги?
– Награбленные.
Алексей сидел, опустив голову, – только пальцы
у него на правой руке разжимались и сжимались, отпускали и брали.
435
– Некрасиво будто получается, – сказал он, – ну,
налог, понятно, – налог… А это что же: хватай за горло,
скидавай рубашку…
– В Чека придется отправить…
– Да я не отказываюсь, надо так надо, деньги принесу.
Алексей дома прямо кинулся в подполье и начал выволакивать оттуда дорожные сумы, мешки и свертки
с мануфактурой. В одной суме были у него николаевские
и донские деньги, – эти он рассовал по карманам и за
пазуху. Другую суму, набитую керенками, – дрянью, ничего не стоящей, – дал Матрене:
– Отнеси в комитет, скажешь – других у нас не было. Они не поверят, придут сюда половицы поднимать,
так ты не противься. Часы и цепочки брось в колодезь.
Мануфактуру положи в тачанку, припороши сеном, ночью возьми у деда Афанасия лошадь, отвезешь на Дементьев хутор, я там буду ждать.
– Алексей, ты куда собрался?
– Не знаю. Скоро не вернусь – тогда по-другому обо
мне услышите.
Матрена опустила на брови вязаный платок, концами
его прикрыла суму с керенками и пошла в комитет.
Алексей накинул крюк на дверь и повернулся к Кате,
стоявшей у печи. Глаза у него были весело-злые, ноздри
раздуты.
436
– Одевайтесь теплее, Екатерина Дмитриевна… Шубку меховую да чулочки шерстяные. Да вниз – теплое…
Да быстренько, времени у нас в обрез…
Он глядел на Катю, расширяя глаза, вокруг зрачков
его точно вспыхивали искорки, жесткие русые усы
вздрагивали над открытыми зубами. Катя ответила:
– Я с вами никуда не поеду…
– Это ваш ответ? Другого ответа нет?
– Я не поеду.
Алексей придвинулся, раздутые ноздри его побелели.
– Одну тебя не оставлю, не надейся… Не для этого
сладко кормлена, сучка, чтобы тебя другой покрывал…
Барынька сахарная… Я еще до твоей кожи не добрался,
застонешь, животная, как выверну руки, ноги…
Он взял Катю налитыми железными руками и захрипел, – она уперлась ему локтем в кадык, – в два шага
донес до кровати. Катя вся собралась, с силой, непонятно откуда взявшейся, вывертывалась: «Не хочу, не хочу,
зверь, зверь…» Вскакивала, и он опять ее ломал. Алексею было тяжело и жарко в полушубке, набитом деньгами. Он вслепую стал бить Катю. Она прятала голову, повторяла с дикой ненавистью сквозь стиснутые зубы:
«Убей, убей, зверь, зверь…»
Крючок на двери прыгал, Матрена кричала из сеней:
«Отвори, Алексей!..» Он отступил от кровати, схватил
себя за лицо. Она сильнее стучала, он отворил. Матрена, – войдя:
437
– Дурак, уходи скорее. Сюда собираются…
Минуту Алексей глядел на нее, – понял, лицо стало
осмысленнее. Захватил в охапку свертки мануфактуры,
мешки и вышел. На единственном, оставленном при хозяйстве коне он уехал со двора задами через перелазы
в плетнях, рысцой спустился к речке и уже на той стороне поскакал и скрылся за перелеском.
Немного позже Матрена достала из сундука юбку
и кофту и бросила их на кровать, где, вся ободранная,
лежала Катя.
– Оденься, уйди куда-нибудь, стыдно глядеть на тебя.
Яков с понятыми обыскал Алексеев дом от подполья
до чердака, но того, что было припрятано в тачанке, не
нашли. Матрена ночью привела лошадь и уехала на хутор. Всю ночь Катя, не снимая шубы, сидела в темной,
настуженной хате, ожидая рассвета. Нужно было очень
спокойно все обдумать. Как только рассветет, – уйти.
Куда? Положив локти на стол, она стискивала голову
и начинала всхлипывать. Шла к двери, где стояло ведро,
и пила из ковшика. Конечно – в Москву. Но кто там
остался из старых знакомых? Все, все растеряно… Тут
же у стола она уснула, а когда сильно вздрогнула и проснулась, – было уже светло. Матрена еще не возвращалась. Катя поправила на голове платок, взглянула в зеркальце на стене, – ужасно! И пошла в комитет.
Она долго дожидалась на черном крыльце, когда в поповском доме проснутся. Наконец вышел Яков с помой-
438
ным ведром, выплеснул его на кучу грязного снега и сказал Кате:
– А я собрался посылать за вами… Пойдемте…
Он повел Катю в дом, предложил Кате сесть и неко-
торое время рылся в ящике стола.
– Вашего мужа, или как он там вам приходится, мы
расстреляем.
– Он мне не муж, никто, – быстро ответила Катя. –
Я прошу только – дайте мне возможность уехать отсюда. Я хочу в Москву…
– «Я хочу в Москву», – насмешливо повторил
Яков. – А я хочу спасти вас от расстрела.
Катя просидела у него до вечера, – рассказала все
про себя, про свои отношения с Алексеем. Время от времени Яков уходил надолго, – возвращаясь, разваливался, закуривал.
– По инструкции Наркомпроса, – сказал он, – в селе нужно восстановить школу. Не очень-то вы подходите, но на худой конец – попробуем… Вторая ваша обязанность – сообщать мне все, что делается на селе.
О подробностях этой корреспонденции условимся после.
Предупреждаю: если начнете болтать об этом, – будете
наказаны жестоко. О Москве покуда советую забыть.
Так, неожиданно Катя стала учительницей. Ей отвели
маленькую пустую хатенку около школы. Бывший здесь
старичок учитель умер еще в ноябре от воспаления легких; петлюровцы, занимавшие одно время школу под во-
439
инскую часть, спалили на цигарки все книжки и тетради,
даже географическую карту. Катя не знала, с чего и начать, – и пошла за советом к Якову. Но его на селе уже не
было. Внезапно, так же, как тогда появился, он уехал, получив какую-то телеграмму с нарочным, – успел сказать
только деду Афанасию, который околачивался теперь около комитета бедноты, боясь утратить свое влияние:
– Передай товарищам, – поблажек мужичкам – ни-
ни, никаких. Вернусь, – проверю…
С отъездом Якова на селе стало тихо. Мужички, приходя к поповскому дому посидеть на крылечке, говорили
комитетчикам:
– Натворили вы делов, товарищи, как уж будете отвечать?.. Ай, ай…
Комитетчики и сами понимали, что – ай, ай, и на селе
тихо только снаружи. Яков не возвращался. Прошел
слух про Алексея Красильникова, будто он собрал в уезде отряд и перекинулся к атаману Григорьеву. А скоро
все село заговорило про этого Григорьева, который выпустил универсал и пошел громить советские города.
Опять стали ждать перемен.
В сельсовете Кате обещали кое-чем помочь: поправить печи, вставить стекла. Катя сама вымыла в школе
полы и окна, расставила покалеченные парты. Она была
добросовестная женщина и по вечерам одна у себя в хатенке плакала, потому что ей было стыдно обманывать
детей. Чему она могла научить их – без книг, без тетра-
440
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]