Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
под гору. Лошади, сторожась, громко зафыркали и зашлепали по мелкой воде.
– Как бы нам в яму не угодить, – сказал старик. Но
речку проехали благополучно. На той стороне он легко,
как молодой, соскочил с козел и побежал сбоку плетушки, дергая вожжами и покрикивая. Лошади вынесли по
песку на подъем и остановились, тяжело дыша. Старик
взобрался на козлы. Отсюда до станции было уже недалече. Он обернулся:
– Не выйдет у него ничего из этих делов, только зря
народ бьют. На деревне у нас так говорят: землю назад
все равно не отдадим, силой с нами не справишься, сегодня не девятьсот шестой год, мужик окреп, ничего не
боится. В Колокольцевке, – он указал в темноту кнутовищем, – с аэроплана бросили листок, мужики прочли, – значит, он предлагает выкупать землицу. Вот куда
повернул, – уж не надеется, что мы даром отдадим… Ничего, мы подождем, как он прикатился, так и укатите…
Ах, Деникин, Деникин!
Утром Телегин и Сапожков приехали в штаб Южного
фронта, в Козлов, в яблочное царство. Вот уж – матушка-Россия! Домишки с линялыми крышами, герани в маленьких окошках, да пролетающий клуб пыли вслед за
драной извозчичьей пролеткой по горбатой булыжной мостовой мимо унылых телеграфных столбов с обрывками
бумажных змеев на проволоках, да кирпичная лавка с на-
481
весом и – крест-накрест – досками заколоченной дверью, да босая девочка испуганно перебегает дорогу, таща
кривоногого, переваливающегося братишку, да неубранный щебень разрушенной часовни около общественного
водопоя на грязной площади, где раньше был базар, а теперь – пусто. За ветхими и наполовину разобранными заборами – тяжелые от румяных и зелено-восковых плодов
яблони. И над садами, и над крышами летает веселая стая
скворцов, враз показывая изнанку крыльев.
Здесь, кажется, так бы и прожил в безвременье обыватель еще тысячу лет, кабы вот не такая оказия – революция. А впрочем, и терять-то здесь ничего не жалко, –
жизнь копеечная. Только что спали много.
– И ведь подумай, – говорил Сапожков, трясясь рядом с Телегиным в извозчичьей пролетке, – за морем
секунды переводят на деньги, человека штампуют под
чудовищным прессом, чтоб был пригоден для производства, как в бреду, у них валятся из фабрик товары, товары, – десять миллионов человек пришлось убить, чтобы
на короткое время расторговаться. Цивилизация! А тут
бумажные змеи на проволоках висят… Вон, гляди, дядька в окошке чешет спросонок всклокоченную башку…
И прямо отсюда перемахиваем в неведомое, – строить
всечеловеческую мечту… Вот, Россия-матушка!.. Весело жить, Ванька… Яблоками здорово пахнет, почти что
как молодой бабенкой… Дожить бы! Чувствую – напишу я книжку…
482
Извозчик подвез их к штабу фронта, откуда изо всех
раскрытых окон неслась трескотня пишущих машинок.
Дожидаясь приема, Телегин и Сапожков тут же узнали все военные новости. Общая картина была такова:
вооруженные силы главнокомандующего Деникина, после короткой заминки, продолжают наступление на Москву тремя группами. Отрезая от центральной России
хлебные края – Заволжье и Сибирь, – вдоль Волги движется Северокавказская армия генерала Врангеля (от
которой в июле месяце Десятой армии удалось оторваться, пожертвовав Камышином); походный атаман Сидорин с донской армией, восстановленной новым донским
атаманом Богаевским, – ставленником Деникина, –
жмет в направлении на Воронеж, имея во главе два
ударных конных корпуса – Мамонтова и Шкуро; Добровольческая армия под командой Май-Маевского, талантливого, но всегда пьяного генерала, развивает наступление широким фронтом, одновременно очищая
Украину от красных войск и партизанских отрядов и нацеливаясь своим кулаком, – гвардейским корпусом генерала Кутепова, на Орел – Тулу – Москву.
Военные успехи Деникина – налицо, снабжение у него великолепное, добровольческие полки, хотя и сильно
уже разбавленные крестьянскими контингентами, дерутся уверенно, умело. Но в тылах у него настроение
с каждым днем все более угрожающее (причем он катастрофически это недооценивает): Кубань хочет отделе-
483
ния, полной самостоятельности, и ему, чтобы навести
там великодержавный порядок, пришлось повесить двух
виднейших членов кубанской рады; на Тереке – кровавые раздоры; донское казачество, когда был объявлен
поход на Москву, заговорило: «Тихий Дон был наш и будет наш, а Москву Деникин пускай сам себе добывает»;
крестьянский вопрос в занятых добровольцами областях
разрешается с военной простотой – поркой шомполами;
сажают губернаторов, уездных начальников и царских
жандармов, и мужики опять, как при германцах в прошлом году, пилят винтовки на обрезы и ждут Красную
Армию; Махно, после того как ухитрился лично застрелить своего главного соперника – атамана Григорьева,
открыто объявил вольный анархический строй по всей
Екатеринославщине, собрал тысяч пятьдесят бандитов
и грозится отобрать у Деникина Ростов, и Таганрог,
и Крым, и Екатеринослав, и Одессу… Появились еще зеленые, – особая разновидность атаманщины, – убежденные дезертиры, и там, где леса и горы, – там и они
под боком у Деникина.
Красная Армия, после тяжелых поражений Тринадцатой и Девятой и героического отступления Двенадцатой с Днестра и Буга, выровняла фронт. Настроение
улучшается, и боеспособность растет главным образом потому, что идет массовый прилив коммунистов из
Петрограда, Москвы, Иванова и других северных го-
484
родов. Со дня на день ждут приказа главкома о контрнаступлении.
Оформив новые назначения, – Телегин – командиром отдельной бригады, Сапожков – командиром качалинского полка, – они в тот же день выехали обратно,
всю дорогу рассуждая о полученных новостях; оба сходились на том, что грандиозный план Деникина повисает
в пустоте, и то, что в прошлом году ему удалось на Кубани, повторить в Великороссии не удастся: там он побил
Сорокина, а здесь ему придется схватиться с самим Лениным, с коренным, потомственным пролетариатом, да
и мужик здесь жилистый, – здешний мужик Наполеона
на вилы поднял…
– Знамя вперед! Снять чехол!
Знаменосец и стоявшие с ним на карауле – Латугин
и Гагин – шагнули вперед. Телегин, передававший полк
новому командующему, Сергею Сергеевичу Сапожкову,
был серьезен, хмуро сосредоточен, и даже обычный румянец сошел у него с загорелого лица. В руке держал
листочек, на котором набросал речь.
– Качалинцы! – сказал он и взглянул на красноармейцев, стоявших под ружьем: он знал каждого, знал,
у кого какая была рана и какая была забота, это были
родные люди. – Товарищи, мы с вами исколесили не
одну тысячу верст, в зимнюю стужу и в летний зной…
Вы дважды под Царицыном покрыли себя славой… От-
485
ступая, – не по своей вине, – дорого отдавали врагу
временную и ненадежную победу. Много было у вас
славных дел, – о них не написано громких реляций, рапорты о них потонули в общих сводках… Это ничего…
(Телегин покосился на листочек, лежавший у него в согнутой ладони.) Предупреждаю вас – впереди еще много
трудов, враг еще не сломлен, и его мало сломить, его
нужно уничтожить… Эта война такая, что в ней надо победить, в ней нельзя не победить. Человек схватился со
зверем, – должен победить человек… Или вот пример:
проросшее зерно своим ростком, – уж, кажется, он
и зелен и хрупок, – пробивает черную землю, пробивает камень. В проросшем семени вся мощь новой жизни,
и она будет, ее не остановишь… Ненастным, хмурым
утром вышли мы в бой за светлый день, а враги наши
хотят темной разбойничьей ночи. А день взойдет, хоть
ты тресни с досады… (Он опять озабоченно взглянул на
записку и смял ее.) Признаюсь вам, товарищи, мне не
весело, тяжело будет без вас… Много значит – просидеть вместе целый год у походных костров. Покидаю
вас, прощаюсь с вашим боевым знаменем. Хочу и требую, чтобы оно всегда вело к победам славный качалинский полк…
Иван Ильич снял фуражку, подошел к знамени и,
взяв край полинявшего, простреленного полотнища, поцеловал его. Надел фуражку, отдал честь, закрыл глаза
и крепко зажмурился, так, что все лицо его сморщилось.
486
После проводов, устроенных в складчину Сапожковым и всеми командирами, у Ивана Ильича шумело в голове. Сидя в плетушке, придерживая под боком вещевой
мешок (где между прочими вещами находились Дашины
фарфоровые кошечка и собачка), он с умилением вспоминал горячие речи, сказанные за столом. Казалось –
невозможно было сильнее любить друг друга. Обнимались, и целовались, и трясли руки. Ох, какие хорошие,
честные, верные люди! Молодые командиры, вскакивая,
пели за всемирную – словами простыми и даже книжными, но уверенно. Батальонный, скромный и тихий человек, вдруг захотел лезть на стол, и влез, и отхватил бешеного трепака среди обглоданных гусячьих костей
и арбузных корок. Вспомнив это, Иван Ильич расхохотался во все горло.
Тележка остановилась при выезде из села. Подошли
трое – Латугин, Гагин и Задуйвитер. Поздоровались,
и Латугин сказал:
– Мы рассчитывали, Иван Ильич, что ты нас не забудешь, а ты забыл все-таки.
– Да, мы ждали, – подтвердил Гагин.
– Постойте, постойте, товарищи, вы о чем?
– Ждали тебя, – сказал Латугин, поставив ногу на
колесо. – Год вместе прожили, душу друг другу отдавали… Ну, тогда прощай, если тебе все равно. – Голос
у него был злой, дрожащий.
– Постой, постой. – И Телегин вылез из плетушки.
487
Задуйвитер сказал:
– Что мы здесь, в пехоте? – чужие люди! Что же
нам, – век ногами пылить?
– Морские артиллеристы, ты поищи таких-то, –
сверкнув глазами, сказал Гагин.
– В Нижнем сели, было нас двенадцать, – сказал
Латугин, – осталось трое да ты – четвертый… Ты сел
в тарантас – и до свиданьица… А мы – не люди, мы Иваны, серые шинели… Были и прошли. Да чего с тобой,
пьяным, разговаривать!
Задуйвитер сказал:
– Теперь у вас, Иван Ильич, бригада, имеется под
началом тяжелая артиллерия…
– Да иди ты в штаны со своей артиллерией, – крикнул Латугин. – Я капониры буду чистить, если надо!
Мне обидно человека потерять! Поверил я в тебя, Иван
Ильич, полюбил… А это знаешь что – полюбить человека? А я для тебя оказался – пятый с правого фланга. Ну,
кончим разговор… По дороге остальное поймешь…
– Товарищи! – У Ивана Ильича и хмель прошел от
таких разговоров. – Вы раньше времени меня осудили.
Я именно так и рассчитывал: по приезде в бригаду – отчислить вас троих к себе в артиллерийский парк.
– Вот за это спасибо, – просветлев, сказал Задуйвитер.
А Латугин зло топнул разбитым сапогом.
488
– Врет он! Сейчас он это придумал. – И уже несколько помягче, хотя и погрозив Телегину согнутым
пальцем: – Совести одной мало, товарищ, на ней одной
далеко не ускачешь. Хотя и на том спасибо.
Телегин рассмеялся, хлопнул его по спине:
– Ну и горячка! Ну и несправедливый же ты человек…
– А на кой мне, к лешему, справедливость, – я не собираюсь людей обманывать. Только за то тебя можно
простить, что ты прост. За это тебя бабы любят. Ну, ладно, не сердись, садись в тарантас. – И крепко схватил
его за локоть: – Знаешь, как за товарища на нож лезут?
Не случалось? – И шарил светлыми, широко расставленными, холодно-пылкими глазами по лицу и глазам
Ивана Ильича. – Соврал ведь, а? Соврал?
Иван Ильич нахмурился, кивнул:
– Ну, соврал. А вы хорошо сделали, что напомнили,
надоумили…
– Теперь правильно разговариваешь…
– Отпусти его, чего ты привязался… Опять – царь
природы, царь природы, – прогудел Гагин.
Ни слова более не говоря, Иван Ильич простился
с ними, влез в плетушку и долго еще в пути усмехался
про себя и покачивал головой.
До штаба отдельной бригады можно было долететь на
самолете за один час, на лошадях – потратить сутки
с гаком, Иван Ильич ехал по железной дороге четверо
суток, пересаживаясь и до одури томясь на грязных, го-
489
лодных вокзалах. Отдельного салон-вагона, как ему
твердо обещали, разумеется, не было, последний отрезок пути пришлось ехать в теплушке, до половины загруженной мелом, непонятно кому и для чего понадобившимся в такое время. Кроме того, на нарах находился
пассажир с жирным лицом, похожим на кувшин в пенсне. Он все время мурлыкал про себя из Оффенбаха:
«…ветчина из Тулузы, ветчина… Без вина эта ветчина будет солона…» А когда стемнело, – начал возиться со
своими мешками, что-то в них перекладывая, вынимая,
нюхая и опять засовывая.
Иван Ильич, который устал до тошноты и был голоден, начал отчетливо различать запахи разного съестного. Когда же этот мерзавец принялся колоть, посапывая,
лупить и есть каленое яичко, Иван Ильич не выдержал:
– Слушайте-ка, гражданин, сейчас будет остановка,
немедленно выкатывайтесь с вашими мешками.
Тот, в темноте, сейчас же перестал жевать и не шевелился. Через минуту Иван Ильич почувствовал резкий
запах колбасы около своего носа и со злостью оттолкнул
протянутую невидимую руку.
– Вы меня не так поняли, товарищ военный, – мягким теноровым голоском сказал этот человек, – просто предлагаю выпить и закусить. Ах! – Он вздохнул,
и Телегин опять носом почувствовал, что колбаса тянется к нему. – Все у нас теперь принципы да принципы. Ну какой же в малороссийской колбасе особый
490
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]