Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
женные награбленным добром телеги; разметывая все
на пути, мчались четверни с тачанками, так что искры
сыпались из-под кованых колес. Бежали пехотинцы, не
успевшие вскочить в телеги…
Все это с дикими воплями, грохотом и треском
устремлялось вверх по проспекту, к нагорной части города, потому что полковник Самокиш уже захватил железнодорожный мост и вокзал… Батько Махно, выбежав
тогда из ревкома, в бессильной злобе затопал ногами,
заплакал, говорят, кинулся в тачанку, которую Левка
пригнал к гостинице, накрылся с головой тулупом, – от
стыда ли, не то для того, чтобы его не узнали, – и ушел
из проклятого города в неизвестном направлении.
Бегущая без единого выстрела батькина армия при
выходе из города неожиданно наткнулась на петлюровские заставы, заметалась в панике и повернула коней
к Днепру, на явную гибель. Берег здесь был крут. Ломая
кусты и заборы, перевертываясь вместе с телегами, махновцы скатились на лед. Но лед был тонок, стал гнуться,
затрещал, и люди, лошади и телеги забарахтались в черной воде среди льдин. Лишь небольшая часть махновской
армии – жалкие остатки – добрались до левого берега.
В эту ночь многие рабочие из отрядов отпросились –
сходить домой, погреться, переобуться, похлебать горячего. Под ружьем оставались только патрульные отряды
да бойцы крестьянского полка, которым некуда было
пойти. Этому крестьянскому полку и пришлось в нерав-
381
ных условиях принять весь удар петлюровских куреней
полковника Самокиша. Полк был окружен близ вокзальной площади и истреблен почти весь в штыковом бою,
лишь немногим удалось пробиться и уйти через проходные дворы и, возвратясь в деревни, рассказать про страшное дело, где легло три сотни добрых хлопцев, пришедших
в Екатеринослав, чтобы ставить Советскую власть.
Члены ревкома, Мирон Иванович и Чугай, кинулись
собирать рабочие отряды и стягивать патрули. Они не
рассчитывали удержать город, – задача была в том, чтобы дать возможность всем принимавшим участие в восстании уйти через пешеходный мост на левый берег.
Собранные отряды засели за углами домов, за вывороченными камнями, за баррикадами, отбрасывая пулеметным огнем наседающих петлюровцев. Отовсюду
к мосту и через мост бежали сотни рабочих с женами
и детьми… Иные уносили на руках жалкий скарб, который без сожаления можно было бросить. По ним стреляли с крыш, стреляли снизу, с берега.
Чугай, Мирон Иванович, Рощин, Маруся, Сашко,
Чиж и десяток товарищей отступали последними. Волоча
пулемет, они перебегали от угла к углу, от прикрытия
к прикрытию. Серые папахи самокишцев то и дело высовывались неподалеку от подъездов. Оставалось самое
тяжелое – ступить на мост, где не было никакой защиты,
кроме трупов да брошенных узлов… Чугай повернул пулемет, прилег за щитком, оставив около себя Сашко,
382
и крикнул остальным: «Бегите прытко…» Под грохот пулемета, заработавшего на расплав ствола, все побежали.
На самой середине моста Маруся споткнулась и пошла тяжело, неуверенно… Рощин нагнал ее, поддержал,
она удивленно взглянула, что-то хотела выговорить
и только глядела на него. Рощин, присев, поднял ее, как
берут ребят, на руки. Маруся все тяжелее прижималась
к нему. Вот и конец моста, – по бедру Вадима Петровича ударило будто железной палкой. Он силился удержаться на ногах, чтобы не уронить, не зашибить Марусю. Сзади набежал Чугай. Рощин – ему: «Уроню ведь,
возьми ее…» И сейчас же с него сбило шапку, и начало
темнеть в глазах. Он еще слышал голос Чугая:
– Сашко, нельзя его бросать…
16
«Разбойники» были поставлены только в феврале, во
время короткой передышки качалинского полка. Длинные переходы в мороз и метели, когда впереди вместо
теплой ночевки разливалось под тучами мрачное зарево
и в снежных степях не найти было щепки – обогреть закоченевшее тело у костра, – затяжные бои, утренние
тревоги, злобные короткие схватки с казаками – все
осталось позади. Мамонтов с остатками потрепанных
полков был далеко за Доном. Армия его таяла. Ему больше не верили: напрасно он уложил десятки тысяч – цвет
донского войска – в трех наступлениях на Царицын.
Качалинцы, заняв без боя большую замирившуюся
станицу, повеселели, – поели сытно и выспались тепло.
Впереди – весна, а там и конец, может быть, затяжной
войне.
Полтора месяца тяжелого похода изнурили Дашу, –
ей и в голову не приходило браться снова за этот спектакль. Театральное имущество растерялось, несколько
человек из труппы было ранено, пропала и сама книжка
с пьесой. Даше хотелось хоть несколько вечеров побыть
384
в тепле с Иваном Ильичом, посидеть около него, – без
слов, без дум, коротая в сумерках тихий покой под бессонную песенку того же сверчка под печкой.
Надо было постирать и поштопать белье, отдать подшить Ивану Ильичу валенки. Привести себя немножко
в порядок, а то и муж, и все на свете, да и сама она в том
числе, забыли, что она женщина. В первый же вечер Даша и Агриппина шли из бани по замерзшим лужам, легкий мороз веял около горячих, распаренных щек, – вот
было счастье! Они с Агриппиной поставили самовар, собрали ужинать. Иван Ильич и Иван Гора тоже вернулись из бани, и вчетвером сели за стол, – мужчины
кряхтели от удовольствия, – щи-то как пахли, из
самовара-то как хорошо пахло! Иван Гора сказал:
– Вот, Иван Ильич, по трудам и отдых…
Отдохнуть Даше не пришлось. На второй день, перед
тем часом, когда вернуться Ивану Ильичу, пришла
Анисья с книжкой – Шиллером, – сдержанная, серьезная, и заговорила, поднимая мечтательные глаза:
– Тоска у меня, Дарья Дмитриевна… То ли я испорченная… Все люди как люди, а я испорченная. У меня
еще у маленькой это замечалось… Ну, потом, конечно,
рано вышла замуж, дети… Да вот – горе мое случилось…
Мне двадцать четыре года, Дарья Дмитриевна. Кончится
война – куда я пойду? С мужиком жить в хате, глядеть
в степь пустую? После всего, что видела, что я слышала, – мне другое нужно…
385
У Анисьи под шинелью поднялась грудь, глаза полу-
закрылись.
– Я эту книгу всю прочла, в боях не расставалась
с ней… Может быть, я малосознательная, темная, необразованная, но это можно поправить. Дарья Дмитриевна, во мне разные голоса живут… Про себя я ничего не
знаю, а про людей знаю… Слезы кипят, когда думаю, как
бы могла хоть про ту же графиню Амалию рассказать…
Живая бы она встала из этой книжки… Мне и Шарыгин
покойный про то же говорил… Дарья Дмитриевна, мы
сегодня нашли помещение, в школе, – человек на триста… Здесь и плотники есть, и лесу можно достать, и холстины… Отчего бы нам не сыграть «Разбойников»? Роли
мы помним… Сегодня ребята поминали: хорошо бы посмеяться…
Пришел Иван Ильич и, разумеется, восхитился: «Великолепная идея! Недельку здесь постоим… Замечательный будет праздник ребятам!..» Удивительный был человек Иван Ильич, – ничто в нем не могло затуманить
жизнерадостности: раз Даша около него, – значит,
мчимся полным ходом к счастью… Как в те далекие, синие, ветреные июньские дни на пароходе…
Так Даше и не удалось послушать в сумерки, как
бьется сердце у любимого человека, подобраться осторожно, будто кошачьей лапкой, к его затаенным мыслям… Да и было ли у него затаенное? Да и зачем оно тебе, Даша? Иван Ильич – просто щедрый человек, все,
386
что есть у него, до последнего, – бери… И лицо его,
огрубевшее от морозов и ветра, – простое, как солнце…
Ах, все бы обернулось по-другому, если бы у Даши,
в нежной тьме ее худенького тела, зачалась добрая
жизнь, плоть от его плоти…
Труппа начала репетировать. Что это были за муки!
Даша молча плакала, артисты стыдились глядеть в глаза
друг другу. Огрубели, ожесточились, застудили голоса…
Помог Сапожков, – прочел доклад о происхождении театра вообще, где доказал, что театр свойствен даже некоторым птицам и животным, например, лисице, которая «мышкует», то есть поймает мышь и устраивает
с ней перед лисенятами настоящее представление:
и подпрыгивает, и навзничь опрокидывается, и ходит на
лапках, крутит хвостом… Труппа ободрилась, и дело понемногу пошло на лад. В школе сколотили помост, размалевали холсты. Рампу устроили из сальных плошек.
Пропавшие в походе фраки и сюртуки, – те, что Иван
Ильич еще на хуторе реквизировал у проезжего адвоката, – неожиданно отыскались в обозе.
И наконец настал этот день: только закатиться солнцу, – по станице проехал на артиллерийской сивой лошади красноармеец (выдумка Ивана Ильича), затрубил
в медную трубу и начал кричать: «Граждане и товарищи,
представление „Разбойников“ Шиллера начинается…»
К школе сбежалась вся станица. Крыльцо и вход в зал
штурмовали так, что туда вваливались люди с выпучен-
387
ными глазами, без шапок, без пуговиц… Те, кто не попал
на представление, недолго горевали. Над станицей стоял
молодой месяц в глубоком предвесеннем небе. Перед
школой залились гармошки. Красноармейцы удивляли
недавно замирившихся казачек любимой песней: «По
небу полуночи ангел летел…» Знакомились, а там уже
пошли и шутки, – «ласки в глазки, а поцелуй в роток…»
А то еще и так: «Военному человеку жениться – не чихнуть, можно и подождать».
Публика в зале поначалу грохала хохотом, узнавая
в размалеванном старике, с волосами из пакли, в балахоне, перефасоненном из поповской рясы, – красноармейца Ванина… «Он это! – кричали. – Давай, Ванин,
жги, не бойся…» Когда особенными, ползучими шагами
из-за полога в кулисах появился человек в мешковатой
одежде с двумя хвостами, в бабьих чулках, – зубы все на
виду, глаза врозь, – и зашипел по-змеиному. «Папаша,
здесь я, ваш верный сын, Франц», – публика тоже сразу
узнала Кузьму Кузьмича и легла со смеху…
Даша за кулисами, схватившись за виски, повторяла
Сапожкову:
– Это конец, это чудовищный провал, я так и ждала…
Но артисты преодолели веселое настроение в зале.
Публика всех узнала и начала слушать. Латугин подходил к дымно горящим плошкам, – они озаряли снизу его
могучее лицо, с наклеенной из бараньей шерсти бородкой, с бешено изломанными бровями, – стиснув руки на
388
груди так, что трещал черный адвокатский сюртук, он говорил сильным голосом:
– О, если бы я мог призвать к восстанию всю природу, и воздух, и землю, и океан, и броситься войной на это
гнусное племя шакалов…
Тут уже публика затихла, понимая, к чему клонится
пьеса.
Декорации не меняли, перестановок особенных не
делали. Перед началом каждой картины сквозь занавес
просовывался Сергей Сергеевич, – лицо у него улыбалось, будто он знал что-то особенное:
– Картина третья. Представьте роскошный замок
графов Моор. В окно льется аромат из сада. Прекрасная
Амалия сидит в своей комнате…
Лицо его, освещенное плошками, пряталось. Занавес
раздвигался. Никому и не хотелось признавать в этой
гневной красавице в широкой юбке, в пестреньком платке, завязанном косынкою на груди, – румяной, кудрявой, с глазищами во все лицо, – Анисью Назарову из
второй роты.
Заговорила она низко, с дрожью, будто запела, кулачишком застучала по столу на Франца: «Прочь от меня,
негодяй…» И пошла пьеса, как волшебная сказка, что
в детстве, в зимние вечера, бывало, рассказывает дед,
а ты слушаешь, свесив голову с печи…
Кузьма Кузьмич боялся за одно место, где Амалия
ударяет его по щеке. У нее все же, при ее мечтательно-
389
сти, рука была красноармейская. Кузьма Кузьмич шепнул ей: «Легче…» Она же ото всей души: «О бесстыдный
клеветник!» – размахнулась, будто вся тяжесть прошлой жизни легла в ее руку, и ударила, – Кузьма Кузьмич отлетел в кулису. Но никто не засмеялся. Из публики крикнули: «Правильно…» И все захлопали, потому
что каждому хотелось так же стукнуть негодяя.
Потом она сорвала с шеи бусы, бросила их, растоптала:
– Носите вы золото и серебро, богачи! Пресыщайтесь за роскошными столами, покойте члены свои на
мягком ложе сладострастия! Карл! Карл! Люблю
тебя…»
Сергей Сергеевич, ведя за собой занавес, улыбаясь,
многозначительно сказал: «Антракт…» Анисья, подойдя
за кулисой к Даше, прижалась к ней, уткнула лицо ей
в грудь, мелко дрожа в ознобе:
– Не хвалите меня, не надо, не надо, Дарья
Дмитриевна…
Дальше спектакль пошел самокатом. В первом акте
актеры вспотели, напряженные мускулы у них обмякли,
стиснутые голоса стали человечными, и плевать уж им
было, если чего и не расслышали от суфлирующего свистящим шепотом Сергея Сергеевича, – не стесняясь,
сочиняли свое, хлеще, чем у Шиллера, во всяком случае – доходчивее.
Публика осталась очень довольна спектаклем. Телегин, сидевший рядом с комиссаром в первом ряду, не-
390
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]