Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
Даши, – была полна и ощутима так же, как воздух ранней зимы, когда отошли ноябрьские бури и в легкой морозной тишине первый снег пахнет разрезанным арбузом. Иван Ильич все знал, все умел, на все мог найти
ответ, разрешить любое сомнение. И раскрашенный
волшебный ящичек снова выплыл перед Дашей, но
в нем уже не своевольные, самодовлеющие ощущения,
не ребусы и загадки, – в нем были подарки, радости
и горести суровой жизни.
Одно ей не совсем было понятно в Иване Ильиче
и стало даже огорчать Дашу, – его сдержанность. Каждый вечер, ложась спать, Иван Ильич делался озабоченным – переставал глядеть на Дашу, снимая сапоги, кряхтел на лавке, иногда, уже разувшись, говорил: «Дашенька,
родная, спи, милая», – и уходил босиком через холодные
сени в канцелярию; возвращался на цыпочках и осторожно, чтобы не заскрипела кровать, ложился с краю и сразу
засыпал, накрывшись с головой шинелью.
А днем он был весел, жизнерадостен, румян, – убегал и прибегал, целовал Дашу в щеки, в ее русую, теплую, милую голову.
– Еще раз здравствуй, мать командирша… Ну что –
налаживается у тебя?
Об этом он спрашивал тридцать раз на дню. Даше
было предложено комиссаром Иваном Горой наладить
местными силами полковой театр.
261
С перепугу Даша отказалась было: «Господи, так я же
ничего не понимаю…» Иван Гора похлопал ее по руке:
– Справитесь, голубка, научитесь на ошибках, – и не
такие дела вытягивали. Лишь бы нам от этой обыденщины отойти. Валяйте что-нибудь революционное, задушевное, чтобы у бойцов глаза щипало.
Комиссар очень заторопил с театром. Качалинский
полк, пополненный и переобмундированный из скудных
запасов царицынского интендантства, готовился вскорости выступить на фронт. Несмотря на утомительные
строевые занятия, на два часа ежедневного политпросвещения, бойцы, отъевшись на хуторах, начинали баловаться от избытка сил. Был созван митинг.
Сергей Сергеевич Сапожков выступил на нем, после
стольких лет молчания дождавшись случая раскрыть
рот, чтобы выбросить в мир кучу идей, распиравших его.
Он сказал о революционной ломке театра, об уничтожении всяких границ между сценой и зрителем, о будущем
театре под открытым небом или в гигантских цирках на
пятьдесят тысяч зрителей, где будут участвовать целые
полки, стрелять пушки, подниматься воздушные шары,
низвергаться настоящие водопады и героическими персонажами будут уже не отдельные актеры, но массы.
– Где вы, грядущие драматурги? – размахнув руками,
будто силясь взмыть под стропила сарая, спрашивал Сапожков у красноармейцев, весело слушавших его, хотя
и туманны были многие его слова и чересчур быстро он
262
низал их одно к одному. – Где вы, драматурги нашей непомерной эпохи? Новые Шекспиры? Софоклы, сошедшие с мраморных пьедесталов, чтоб разделить с нами
пир искусства, пир творчества? Разве был когда-нибудь
так раскрыт перед вами человек? Разве история выбрасывала когда-нибудь столь роскошные груды идей?
Само собой, Даша после такого выступления совсем
оробела. Но отступать было некуда.
Она поехала вместе с Сапожковым в Царицын за
книжками, холстом, красками. Кое-что удалось достать.
Сергей Сергеевич надавал ей много полезных, а еще более сумасшедших советов. Решено было безо всякой
предварительной волокиты подобрать актеров и сразу
начинать репетировать «Разбойников» Шиллера.
Телегин был в восторге не столько от предстоящей
постановки «Разбойников», сколько от того, что Даша
наконец нашла работу, увлечена ею, бегает, суетится,
разговаривает с красноармейцами, сердится, иной раз
плачет от досады и теперь уже не вернется (как ему
в простоте душевной казалось) к напряженной сосредоточенности на одних своих переживаниях.
Приказом по полку в драматическую труппу были отчислены Агриппина, Анисья, Латугин, – ходивший к комиссару, чтобы его не обошли в этом деле, – Кузьма
Кузьмич, Байков и еще несколько красноармейцев, гармонистов, балалаечников и певцов.
263
Вечером в сарае при свете огарка Даша прочла пьесу.
В скудном освещении лица актеров едва проступали
сквозь пар от дыхания. В щели ворот поднявшийся ветерок наносил снег. Даша читала ясным, чистеньким голосом, стараясь по памяти подражать тому, как читал
когда-то Бессонов: одна рука за лацканом черного сюртука, отрешенный от жизни голос, и слова, как кусочки
льда, и жадно глотающие их, тяжело дышащие литературные дамы – вокруг на креслицах…
Уже с середины чтения Даша поняла, что пьеса не
нравится, хотя в ней были сделаны большие вымарки.
Под конец Даша совсем заторопилась. Окончив, сказала
после тягостного молчания:
– Ну вот, это – «Разбойники» Шиллера, которых
мы должны играть…
Мужчины закурили, один из них, Латугин, – негромко:
– Умственная штучка.
Тогда Кузьма Кузьмич, достав из кармана свежий огарок, зажег его и сел рядом с Дашей.
– Товарищи, Дарья Дмитриевна ознакомила нас
с произведением, теперь я его прочту.
И он, взяв у нее книгу, начал громко читать, изображая голосом и всем лицом то отцовскую скорбь старика
графа Моора, то шипел с присвистом, и нос его приплющивался, и глаза лезли наискось: «Я был бы жалким
ротозеем, когда бы не смог исторгнуть любимчика сына
из родительского сердца, хотя бы он был прикован к нему
264
железными цепями… О совесть! Отличное пугало для воробьев… Плыви, кто может плыть, а кто тяжел, – тони…»
И слушатели воочию видели ползучего гада Франца
Моора. Но вот голос Кузьмы Кузьмича крепнул, рукой
он ерошил волосы, сбивая их над лысиной, страшно вытягивались губы у него, блестели глаза благороднейшим
гневом: «О люди! люди! Лживые, коварные отродья крокодилов! На устах – поцелуй, в руке – кинжал, чтобы
вонзить в сердце… Ад и тысячу дьяволов! Пылай огнем,
терпенье благородного мужа, превращайся в тигра,
кроткая овца…»
Анисья Назарова тихо ахала; Латугин весь подался
к свече, озаряющей волшебную книгу, по строчкам которой ползал ноготь Кузьмы Кузьмича. Сам Карл Моор
гремел в темном сарае, – взбунтовавшийся человек, понятный взволнованным слушателям. Да еще какие находил слова, чтобы рассказать о своих обидах, вот это –
пьеса, бьет под самый корень!
Когда догорел огарок и Кузьма Кузьмич мрачно проговорил последние слова Карла, вспомнившего, идя на
страшную казнь, о бедняке-поденщике, – Анисья
и Агриппина стали вытирать глаза рукавами шинелей.
«Правдивая вещица», – проговорил Латугин. И все сошлись на том, что Карл зря, сгоряча, неправильно убил
возлюбленную Амалию, ее надо было взять в шайку, перековать. В этом месте Шиллера придется поправить,
иначе из-за такой мелочи хорошая пьеса не понравится
265
красноармейцам, и могут быть даже вредные последствия среди бойцов. Амалию, тут же у стола, решили не
закалывать, а Карл ей говорит: «Иди домой, несчастная», – заплакав горько, она уходит.
Анисье поручили играть Амалию, Карла – взялся Латугин. Подлеца и гада Франца хотели дать Байкову, –
побоялись: не удержится, станет смешить публику;
красноармейцы, как увидят его бороду, – так и грохнут.
Решили: Франца играть Кузьме Кузьмичу, а чтобы он казался помоложе – обязать его наголо обриться. Старика
графа Максимилиана фон Моора отдали красноармейцу
Ванину, с густым голосом. Остальные роли расхватали
Агриппина и молодые бойцы. Кто-то принес паклю и керосину, в сарае стало светло от дыма горящего факела.
Не расходясь, начали репетировать.
Даша вернулась, домой только под утро и еще долго
рассказывала Ивану Ильичу, – он, босиком, в накинутой шинели, сидя на кровати, хохотал до слез…
– Латугин Карла Моора играет? (И он прыскал
и хрюкал, держась за живот.) Ой, не могу… Да знаешь ли
ты, зачем он Карла Моора взялся играть, прохвостище?
Он за Анисьей ухаживает… А ему Шарыгин обещался
печенку вырвать… А Кузьма Кузьмич? Франца… Этот может… В чем же они – не в гимнастерках же будут ломаться? Я пошлю завхоза, на хуторе одном какой-то
присяжный поверенный из Петрограда застрял с чемоданами… Разживемся сюртуками и фраками…
266
– Ты так хрюкаешь, что просто нет охоты ничего тебе
рассказывать. Пусти меня. – Даша залезла в кровать
и улеглась к самой стене, спиной к мужу. Когда он осторожно подоткнул ей одеяло и прикрыл ноги шинелью,
так как печь уже остыла и в хате было свежевато, Даша
проговорила, засыпая:
– Все будет хорошо.
В полку теперь только и говорили что о театре. Сапожков прочел лекцию о немецкой литературе времен
«Бури и натиска», где сравнивал бурных гениев – Шиллера, Гёте, Клингера – с молодыми орлятами, разбуженными приближающимися зарницами Великой французской революции. Сапожкову посыпалось столько
вопросов, что пришлось объявить ряд лекций по истории
конца восемнадцатого века. Он все ночи просиживал
при свете коптилки, строча карандашом и выжимая свою
память, так как за неимением книг и справочников довольствовался дымом махорки. На лекциях вопросы сыпались, как горный обвал, – красноармейцы хотели все
знать. Упомяни он о чем-либо, – давай подробно. Дернуло его обмолвиться о декабристах, – давай их сюда,
рассказывай.
Его слушали по многу часов, перемогая усталость, –
иные задремывали и опять встряхивались. Увлекательна
была повесть о давно прошедшем времени, о чужой
стране, где вот так же люди, вздев на пику красный колпак, пошли напролом одни против всего мира. Голодные
267
и разутые, выдумали новую военную тактику, чтобы победить. И, победив, были скручены по рукам и ногам теми, кому не догадались вовремя отрубить головы.
– О Максимилиан Робеспьер, Максимилиан Робеспьер! – восклицал Сапожков одним хрипом сорванного
голоса. – Ты мог победить, ты мог спасти революцию!
Твой роковой день, когда ты сорвал черное знамя Коммуны с парижской ратуши…
Уже пели петухи по дворам, приходил комиссар Иван
Гора и гудел:
– Товарищи, через три часа побудка.
Суфлируя, Даша прерывала:
– Стоп! Товарищ Ванин, вы изображаете какого-то
покойника. Не нужно нарочно кашлять, откуда у вас этот
отвратительный натурализм? Горячее, вкладывайте
больше души… Все сначала.
Даше попался среди привезенных из Царицына книг
театральный журнал со статьей Кугеля: «За неимением
гербовой – пишут на простой», наполненной руганью по
адресу Художественного театра. Автор вспоминал великих русских трагиков, потрясавших умы и сердца звероподобной гениальностью. Тогда театр был языческим
храмом, занавес казался таинственным покрывалом Таниты. Увы, порода гигантов-трагиков вымерла, последний из них, Мамонт Дальский, променял свои котурны
на колоду карт. Великих потрясателей душ заменил ре-
268
жиссер, ученый господин, предложивший почтеннейшей
публике вместо распятой перед зрительным залом человеческой души – настроение, колышущиеся занавески,
двери с настоящими косяками и жужжание комаров…
«Нет, – восклицал автор, – истинный театр – это косматое чудовище страстей!» Из статьи Даша почерпнула
также кое-какие практические сведения, помогавшие ей
репетировать.
Латугин и Анисья сидели в стороне, дожидаясь выхода. За эти несколько дней у нее осунулось лицо, – еще
бы, нелегко было влезать в чужую жизнь. Анисья потеряла аппетит, еда стала ей противна. Думала, думала,
как ей поверить в Амалию? – и нашла лазейку, увидав
в книге изображение этой барышни в широком платье
(Амалия грустила, подперев рукой щечку). Анисья долго,
со вздохами, рассматривала картинку, прикинула: вот
тогда, в моем-то горе, куда горчайшем, брела я, спотыкаясь, от села к селу, не видя света от слез, протягивала
руку за куском черствого хлеба… Нет, картинка неправильная. Ей бы, Амалии, – пускай в шелках, бархатах, –
Анисьино горе, – вот бы как заломила руки в коротеньких рукавчиках с кружевцами, вот бы как завела глаза!
Так, понемногу, Амалия фон Эдельрейф, возлюбленная Карла Моора, стала Анисьей. Вчера на репетиции
все даже приумолкли, когда она, сняв высокую шапку
с нашитой звездой из кумача и коснувшись рукой рассы-
269
павшихся волос, села на табурет и заговорила, будто беря рукой за сердце:
«О, ради бога! Ради всех милосердии! Мне уже не
нужно любви… Одной смерти прошу я… Покинута, покинута! Понимаешь ли ты ужасные звуки этого слова:
„покинута“…»
Сегодня утром на строевых занятиях отделенный за
полнейшую невнимательность Анисьи вкатил ей наряд
вне очереди; пришлось вмешаться комиссару, и ограничились строгим выговором. Сейчас она тихо сидела рядом с Латугиным, – в больших синих глазах ее бродила
мечта, губы ее, то улыбаясь, то вздрагивая, беззвучно
произносили слова.
– Была у нас Саша, девчонка, с ясненькими глазами, – вполголоса говорил ей Латугин, – мне четырнадцать в ту пору, ей – семнадцать. Походка у нее, что ли
была особенная? Идут девушки с поля, и она с ними, –
полушалочка, кофтенка канареечная, идет с граблями,
будто вот сейчас к тебе прильнет… Пропили за хрыча,
поникла моя Саша… А ты спрашиваешь, отчего наш брат
мечется! (Он говорил, у Анисьи чуть розовели щеки,
будто ее ласкали.) Небывалой жизни ищем, небывалой,
непробованной, дорогая моя Анисья. Об одной все думаем, о такой, какую и во сне не увидать…
– Таких не бывает.
– Тебе знать! В Тихом океане на коралловом острове
такие-то живут.
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]