Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
ня, под пронзительный свист бухали кулаки и снова крутилась карусель, и новые всадники подбоченивались на
конях с вывороченными красными ноздрями.
Вадим Петрович отошел, не видя здесь разумного человека, с кем бы можно было заговорить. У лоточника купил кусок пирога с творогом и, жуя, зашагал по широкой
булыжной улице. Надо было обеспечить себе ночлег. Денег у него осталось немного, и, если считать, сколько он
заплатил за пирог, – денег не хватит и на неделю. Он рассеянно поглядывал на двухэтажные кирпичные дома купеческой стройки, на лабазы, лавки, размалеванные вывески, жевал и думал тоже рассеянно: после скачка в дикую
свободу жизненные мелочи не слишком тревожили его.
Навстречу ему ехал человек на велосипеде, вихляя
передним колесом. За ним верхами – двое военных
в черкесках и заломленных бараньих шапках. Маленький
и худенький человек на велосипеде был одет в серые
брюки и гимназическую курточку, из-под околыша синего с белым кантом гимназического картуза его висели
прямые волосы почти до плеч. Когда он поравнялся, Вадим Петрович с изумлением увидел его испитое, безбровое лицо. Он кольнул Рощина пристальным взглядом,
колесо в это время вильнуло, он с трудом удержался, жестоко сморща, как печеное, желтое лицо свое, и проехал.
Минуту спустя один из всадников повернул коня, коротким галопом подскакал к Рощину и нагнулся с седла,
всматриваясь в него бегающими зрачками.
221
– В чем дело? – спросил Рощин.
– Ты что за человек? Откуда?
– Что я за человек? – Рощин отвернулся от крепкого
запаха лука и сивухи. – Я свободный человек. Еду из
Екатеринослава.
– Из Екатеринослава? – угрожающе спросил всадник. – А для чего здесь?
– А для того я здесь, что ищу жену.
– Жену ищешь? А почему погоны спорол?
Дрожа от бешенства, Рощин ответил сколько мог
спокойно:
– Захотел спороть погоны и спорол, тебя не спросил.
– Смело отвечаешь.
– А ты меня не пугай, я не из пугливых.
Всадник так и шарил зрачками по лицу Рощина, ища
ответа. Вдруг выпрямился, узкое, перекошенное асимметрией лицо его нахально усмехнулось, он ударил шпорами коня и поскакал к велосипедисту. Рощин зашагал
дальше, спотыкаясь от волнения.
Но его сейчас же нагнали эти трое. Велосипедист
в гимназической фуражке крикнул высоким голосом, застревающим в ушах:
– Нам не хочет говорить, Левке скажет…
Всадники заржали и с обеих сторон конями придавили Рощина. Велосипедист проехал вперед, со всей силой
пьяного человека вертя педалями. «Шагай, шагай», –
повторяли всадники, заставляя Рощина почти бежать
222
между лошадьми. Вырываться, протестовать было бессмысленно. Остановились на этой же улице у кирпичного дома с вытоптанным палисадником. Окна были замазаны мелом, над дверью висел черный флаг, и под ним
надпись на фанере: «Культпросвет народно-революционной армии батьки Махно».
Рощин был так зол, что не помнил, как его втолкнули
в дом, провели темными закоулками в заплеванную, замусоренную комнату с таким кислым запахом, что перехватило дыхание. Сейчас же вошел, несколько переваливаясь от полноты, лоснящийся, улыбающийся человек
в короткой поддевке, какие в провинции носили опереточные знаменитости и куплетисты.
– А ну? – спросил он и сел у расшатанного столика,
смахнув с него окурки.
– Батько велел спытать – чи это гад, чи нет, – сказал ему криволицый, сопровождавший Рощина.
– А ну, выдь, товарищ Каретник (и когда тот вышел),
а ну, сядь.
– Послушайте, – волнуясь, сказал Рощин улыбающемуся толстому человеку в поддевке, – я понимаю, что
попал в контрразведку. Я объясню – кто я такой, зачем
я здесь, мне скрывать нечего… Я приехал для того, чтобы…
– А ну, подивись на меня, – не слушая его, сказал
человек в поддевке, – я Лева Задов, со мной брехать не
надо, я тебя буду пытать, ты будешь отвечать…
223
Имя Левки Задова знали на юге все не меньше, чем
самого батьки Махно. Левка был палач, человек такой
удивительной жестокости, что Махно будто бы даже не
раз пытался зарубить его, но прощал за преданность.
Слышал о нем и Рощин. В первый раз ему стало зябко.
Он стоял перед столом. Левка Задов сидел, пышно кудрявый, румяный, наслаждаясь властью над человеком,
ужасом, который он внушал.
– А ну, давай балакать. Деникинский офицер?
– Да. Бывший…
– Бывший? Ай, ай, ай… Откуда едешь?
– Из Екатеринослава в Гуляй-Поле, – я же вам рассказываю…
– Ай, ай, ай… Зачем ты говоришь Леве, что едешь из
Екатеринослава, когда ты приехал из Ростова…
– Нет, я приехал из Екатеринослава.
Рощин торопливо стал отыскивать билет, на минуту
опять похолодев, – а вдруг он его выбросил? Билет оказался в кармане френча, вместе с помятой и выцветшей
фотографической карточкой Кати. Он протянул Левке
билет, и тот долго вертел его и рассматривал на свет.
Билет, что ни говори, был правильный, это несколько
озадачило Левку, у которого, видимо, уже сложилось
убеждение вплоть до приговора. Билет менял всю картину. Левка даже перестал скалиться, толстые губы его
брезгливо вздрагивали:
224
– А для чего, везя в штаб Деникина разведку, выле-
заешь в Гуляй-Поле?
– Я не везу разведку. Я уже два месяца из армии.
Я больше не служу. Я разорвал воинский билет. Сюда
я приехал как вольный человек…
Левка не сводил с него черных глаз. Под этим взглядом, в котором не было ничего разумного и человеческого, Рощин напрягал все усилия, чтобы побороть волнение, отвечать обдуманно, и он начал было рассказывать
(упрощенно, доступно) о причинах, заставивших его дезертировать.
– Если ты, сволочь, – перебил его Левка тихим голосом, – будешь мне еще врать, я с тобой сделаю, что
Содома не делала с Гоморрой…
Быстрым, воровским движением он взял у Рощина
Катину фотографию. Улыбаясь, как ценитель женщин,
разглядывал ее и, – щелкнув по ней ногтем:
– А это что за сучонка?
– Моя жена… Ради нее я приехал… Отдайте мне фотографию…
– Ее положат на твой кровавый труп. – Левка прикрыл карточку толстой, налитой сальцем рукой. – А ну,
давай сведения разведки…
– Ни слова я тебе больше не скажу! – крикнул
Рощин.
– Мне скажешь. У меня балакают. – Левка легко
приподнялся и, как кот лапой, ударил Вадима Петровича
225
в лицо. Удар пришелся неудачно – по виску. Рощин упал
без сознания.
Советская Республика представлялась врагам ее обреченной в какие-то самые короткие сроки пасть под
ударами. Но она всю изощренность ума, науки, все духовные и материальные силы народа организовала для
того, чтобы самой перейти в наступление. Военный план
большевиков заключался в том, чтобы, подчиняя все задачам обороны, ни на один час не ослабевать в проведении глубоких социальных изменений, бесстрашно внедряя в жизнь те принципы, осуществление которых
лежало за пределами сегодняшнего дня. Затем: создать
трехмиллионную Красную Армию; заслониться обороной на севере; вести наступление на Сибирь и Южный
Урал и основное напряжение наступательных операций
развить против красновского казачества на Дону и против Деникина на Северном Кавказе.
Российская Советская Республика, сдавленная со
всех сторон белыми армиями, создала фронт длиной свыше пятнадцати тысяч километров; к этому за последнее
время прибавился сложный и путаный фронт Украины.
С особенной силой на богатой Украине разгоралась
гражданская война. Население ее к тому времени было
глубоко расслоено недавней оккупацией, гетманской
властью и мстительной реставрацией помещиков. Рабочий и шахтерский Донбасс, малоземельное крестьянство
226
и батрачество тянули к Советской власти; богатое крестьянство и буржуазия, боясь ревкомов, комбедов, исполкомов, комиссаров и хлебной разверстки, тянули
к самостийной Директории и главе ее – батьке Петлюре. Его же поддерживала и та часть интеллигенции, у которой вся огромная тема советской революции укладывалась в ответ: «Геть, проклятые москали!» – а старая
романтика шаровар с Черное море, оселедцев, казачьих
жупанов и кривых сабель заслоняла печальные исторические справки о кровавых жертвах украинского народа,
три столетия боровшегося за свою независимость.
Петлюра сбросил гетмана, сел с Директорией в Киеве, объявил самостийную республику и начал безнадежную борьбу с пролетарской революцией. У него было несколько дивизий из перешедших на его сторону
гетманских сичевиков и из стойких дисциплинированных
галицийцев, поверивших, что сбывается старая мечта
о соединении их с вильной Украиной, и из всякого сброда отчаянных людей, кормившихся военным грабежом.
Но он не был достаточно умен или хитер, чтобы предложить украинскому селянству, расслоенному и бушующему, что-либо вещественное, кроме пышных универсалов. Резервов у него не было.
В декабре в Полтавщине, в городке Судже, организовалось подпольное советское правительство Украины.
Председатель царицынского военсовета послал в Суджу
227
командарма Десятой Ворошилова с тем, чтобы он вошел
в правительство. В Судже был организован реввоенсовет.
К тому времени регулярная украинская Красная Армия, задолго до этих событий формировавшаяся под
Курском преимущественно из бежавших от суда и казни
украинских крестьян, численностью в две дивизии, начала наступление на запад в направлении Киева и на юг –
на Харьков и Екатеринослав. Так, как сил двух дивизий
было явно недостаточно, расчет строился на поддержку
партизанских отрядов. Из них наиболее мощным представлялась армия батьки Махно.
Махно гулял. В добытой после налета на Бердянск
гимназической форме колесил на велосипеде напоказ
всему городу, или вместе со своим адъютантом Каретником пел песни под гармонь, шатаясь по улице, или появлялся на базаре, злой и бледный, ища ссоры, но все от
него прятались, зная, как легко у него из кармана штанов вылетает револьвер. Дюжие махновцы, не боящиеся
ни Бога, ни черта, увидев его около карусели, слезали
с деревянных коней и пускались наутек. Батьке приходилось одному вместе с Каретником крутиться до одури.
По всему Гуляй-Полю шли разговоры, что батька за
последнее время стал много пить, и как бы не пропил
армии. Но только немногие догадывались, что он хитрит. Был он хитер, скрытен, живуч, как стреляный дикий зверь.
228
Махно тянул время. В эти дни ему надо было принимать большое решение. На Екатеринославщине не стало ни немцев, ни гетмана с сичевиками, с кем он дрался.
Разбегались помещики. Малые города были пограблены. И с трех сторон надвигались, тесня его, новые враги:
из Крыма и Кубани – добровольцы, с севера – большевики, с Днепра – петлюровцы, занявшие только что
Екатеринослав. Кто из них опаснее? В какую сторону
повернуть пулеметные тачанки? Решать надо было не
мешкая. Армия редела, в ней начиналось шатание. Бойцы из мужиков-хлеборобов говорили: «Вот спасибо, что
на Украину идут большевики, теперь можно и по домам,
а кому еще не надоело – шлепай на лоб красную звезду». Ядро армии – «Черная сотня имени Кропоткина» –
рубаки, отбившиеся от всякой работы ради разгульной
воли на конях, кричали: «А захочет батько продать нас
большевикам, – зарубим его перед фронтом, и только…
Вон уже Петлюра забрал Екатеринослав, а мы все
ждем… Проелись вчистую, босы и голы, скоро нам в степи с волками выть… Братва, даешь Екатеринослав!»
Третий день в Гуляй-Поле сидел матрос Чугай, делегат от главковерха украинской Красной Армии, и непоколебимо дожидался, когда Махно проспится, чтобы
с ним говорить. В эти же дни из Харькова приехал знаменитейший философ, член секретариата анархистской
конфедерации «Набат», тоже чтобы разговаривать
229
с батькой. Члены махновского военно-политического
совета, местные анархисты, ближайшие советчики, ловили, где только могли, батьку и ревниво предупреждали его никого не слушать и держаться высшей свободы
личности.
Махно понимал, что, не прими он теперь же твердого,
угодного армии решения, – конец его делу, его славе.
Только два выбора было перед ним: поклониться большевикам, делать, что прикажет главковерх, и ждать,
когда его в конце концов расстреляют за своевольство.
Или, зарубив делегата Чугая, поднимать на Украине мужицкое восстание против всякой власти. Но вовремя ли
это? Не ошибиться бы…
Мысли эти были настолько тайные, что опасно было
их высказывать даже преданным собакам Левке и Каретнику. Ему было тесно от мыслей. Армия ждала. Делегат Чугай и старикашка, мировой анархист из Харькова,
ждали. Махно пил спирт, не теряя разума, нарочно дурил
и безобразничал, – глаз его был остер, ухо чуткое, он
все знал, все видел. Злоба кипела в нем.
Велев арестовать и отвести к Левке неизвестного человека в офицерской шинели, который говорит, что он
из Екатеринослава, Махно вскорости и сам явился
в культпросвет, пройдя с велосипедом в камеру, где допрашивали. Левка Задов, неудачно ударив Рощина, сидел за столом, положив кулак на кулак и на них подборо-
230
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]