Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
помощи пристально устремленных глаз, движения пальцев и нескольких слов они продают и покупают. Ни у кого из них валюты нет, она спрятана, и вообще количество ее в городе неизвестно. Играют на разницу курса
и рассчитываются гетманскими карбованцами. В минуту
создаются состояния, в минуту богач становится нищим.
Счастливец идет с прихлебателями в кафе – кушать пирожное с желудевым кофе, неудачник отчаянно бредет
по бульвару, и ноябрьский ветер, метущий бумажки
и опавшие листья, подхватывает пыльные полы его
длинного пальто.
Люди, населяющие эту гостиницу, скопляющиеся на
тротуарах, в табачных лавчонках, кафе, шашлычных,
торгующие и объегоривающие друг друга, были частью
шумного, прожорливого стада, которое мычало и орало
по всем отбитым у революции городам, где ему не мешали жрать, пить, совокупляться, жульничать и спекулировать… Это стадо надо было оберегать штыками и пушками, отвоевывать для него новые города, восстанавливать
для него очищенную от большевистской скверны великую, единую, неделимую Россию…
– Пошлость, пошлость и ложь! – снова вслух проговорил Вадим Петрович. – Ну-с, а если дезертировать?
И он стал размышлять об этом, в первый раз за свою
жизнь отпустив моральные вожжи, с острым наслаждением открывая в себе залежи подлости и низости… Он
121
даже посмеивался со стиснутыми зубами… Мысли его
были как неожиданное творчество, как первый грех…
«Во имя каких таких святынь проколесил ты, голубчик, по жизни на натянутых вожжах? Считал себя порядочным человеком, принадлежал к порядочному обществу, даже ушел из полка в университет, чтобы расширить
умственный кругозор… В юности тебе казалось, что ты
похож на Андрея Болконского. Нравственный импульс
доставлял тебе удовлетворение, и этого было вполне достаточно: ты чувствовал себя чистоплотным. От всего сомнительного и нечистого ты воротил нос, как от помойной
ямы. У тебя было всего только три связи с замужними
женщинами, и ты порвал с этими бабами на высоте самых
утонченных отношений, когда взволнованное любопытство начинало сменяться сочно привычными поцелуями…
И вот – общий итог: куда же привела тебя безупречная
жизнь с гордо поднятой головой? Пожарище! От человека – одна обгорелая печная труба!»
Подведя такой итог, Вадим Петрович методично начал обдумывать возможности дезертирства. Бежать за
границу? Весь мир охвачен войной. Повсюду сыщики
ищут подозрительных иностранцев, везут в тюрьмы
и там вешают… Во всем мире бодрыми ребятами грузятся транспорты… «Тру-ля-ля, – орут ребята, – поскорее
всыплем свиньям немцам и вернемся к веселым подружкам…» В океанах их торпедируют, и веселые ребята барахтаются в ледяной воде вокруг масляного пятна…
122
В Европе колонны молодых людей в защитной одежде,
сшитой как на покойников, густыми цепями, в безнадежном отчаянии покорно идут на пулеметы, на бомбометы, на минометы, на огнеметы, – огонь спереди, огонь
сзади. Поездка за границу отпадает… Можно пробраться
в Одессу, достать липовый паспорт и – в шашлычную –
половым… Но кто-нибудь: «Ба, ба, ба, – удивится, – да,
никак, это – Рощин, что же это вы, батенька?» Спекулировать по мелочам или даже – воровать? Нужен запас большой жизнерадостности… Сутенером? Стар…
«Ну, хорошо, предположим – просуществую как-нибудь
до окончательной победы: социалисты перевешаны, мужичье перепорото, англичане нас простили, с виноватым
видом начинаем за Волгой собирать армию – колотить
немцев. Оружие роздали, и в один ненастный день солдатье запарывает господ офицеров, героев „ледяного похода“, и сказка начинается сначала. Бедная моя Катя,
так и не найденная, где-нибудь на вокзале с выбитыми
окнами, среди спящих, бредящих и мертвых, позовет
в последний раз: „Вадим, Вадим…“ Итак, есть еще возможность: повеситься, немедленно… Страшно? Нисколько… Противно делать это усилие над собой…»
Руки его были как лед, он затылком чувствовал их холод. Никакого решения он принять не мог. И будто маленькие человечки, бегая по нему, как мухи, растаскивали его волю, его душу… Когда стемнеет, он встанет,
наденет штаны, пойдет пешком на вокзал и, наверное,
123
даже папирос купит на дорогу… И будет жить, – такого
и шашка не тронет, и пуля не шлепнет, и тифозная вошь
не укусит…
За стеной, там, где была дверь, заставленная комодом, уже давно торопливо спорили два сердитых мужских голоса. Один все начинал фразу: «Слушайте, господин Паприкаки, если бы я был бог…» Но другой не
давал ему договаривать: «Слушайте, Габель, вы не бог,
вы идиот! Надо сойти с ума – за полчаса до выхода газеты покупать акции Крупп Штальверке…» – «Слушайте,
я же не бог!» – «Слушайте, Габель, у вас не хватит потрохов, чтобы погасить мои убытки, вы – труп…»
Фразы эти насильно лезли в уши Вадима Петровича.
«Вот черт, – подумал он, – хорошо бы выстрелить
в дверь…» Затем за другой дверью, ведущей в гостиничный коридор, началась беготня и взволнованные голоса:
«Надо же доктора…» – «При чем тут доктор, – он уже
коченеет…» – «А что такое, как это случилось?» – «Как
случилось, так и случилось, вам-то не все равно…»
Голоса затихли, послышался звон шпор.
– Господин вартовой начальник, простите, пожалуйста, – правда, что он племянник австрийского императора?
– Правда, все правда… Ну-ка, господа, очистите
коридор.
124
И потом, уже у самой двери, – двое заговорили впол-
голоса:
– Никакое это не самоубийство, его застрелил его же
адъютант, большевик.
– То есть, как это, – австрийский офицер, и – боль-
шевик?
– А вы думали! Они – всюду… Не то что Вена, –
Берлин со вчерашнего дня у них в руках…
– Боже мой, боже мой, это у меня не помещается…
– Да-с, бежать надо…
– Куда бежать?
– А черт его знает – на какие-нибудь острова…
– Правильно… Вчера рассказывали – в Голландской
Индонезии острова с хлебными деревьями. Одежды не
нужно никакой. Но как туда добраться?
Затем, без стука, в комнату вскочил мальчик, чистильщик сапог при гостинице, – с приплюснутым носом и веселым ртом – от уха до уха…
– Экстренный выпуск, революция в Германии…
Пассажир, платите три карбованца…
Он бросил газету на грудь Рощину, не замечая открытых страшных глаз этого пассажира, ни его мертвенного
лица…
– Деньги беру на подоконнике. Пассажир, почитайте
газету…
Он выскочил из комнаты. Сердце у Вадима Петровича истерически билось, но еще долго на груди у него не-
125
развернутым лежал слепо напечатанный газетный листок… Революция в Германии!.. Солдаты на крышах
вагонов, разбитые вокзалы, толпы, поющие дикими голосами, ораторы, выкрикивающие с подножия памятников, молотя кулаками воздух: свобода, свобода! Как будто свобода заменит им хлеб, родину, чувство долга
и размеренный покой веками слаженного государства!
Революция, – замусоренные города, растрепанные девки на бульварах… И тоска, тоска человека, глядящего из
окна на вылинявшие крыши города, где больше не осталось тайн… Даже солнце поднялось недостижимо высоко… Тоска человека, с такими усилиями пытавшегося
пронести через жизнь самого себя, свою независимость,
свою гордость, свою печаль.
Вадим Петрович понял наконец, что разговаривает
вслух. Это уже было похоже на бред с открытыми глазами. Он развернул газетный листок. Во всю полосу большими буквами шло сообщение о начавшейся революции
в Германии. Она разразилась в момент переговоров
о перемирии в Компьенском лесу, когда в поезд генерала
Вейгана, стоящий в артиллерийском тупике, явились
германские уполномоченные.
Они спросили – каковы будут французские предложения? Генерал, не приглашая их сесть, не подавая руки, с холодной яростью ответил: «У меня нет никаких
предложений… Германия должна быть брошена на
колени».
126
В тот же день правители, которые привели Германию
к позору, были свергнуты. В Берлине образовался Совет
рабочих и солдатских депутатов. Император Вильгельм
тайно покинул ставку в Спа и бежал в Голландию, на
границе отдав голландскому армейскому поручику свою
шпагу.
Через несколько минут Вадим Петрович, одетый,
в шинели, туго перетянутой ремнем, в фуражке, еще раз
перечел газету, стоя у окна. Сунул в карман смятые кредитные бумажки и вышел на улицу.
Он увидел: мимо гостиницы шел плотный человек,
будто только что вылезший из скафандра с большой
глубины: багровое лицо раздуто, глаза выпячивались
из орбит; шевеля толстыми губами, обметанными коркой, он повторял: «Продаю Крупп Штальверке, продаю, продаю…» Он перекатывал глаза на проходящих
с сумасшедшей надеждой – найти дурака, еще большего, чем он…
Его начали толкать и оттиснули к стене австрийские
солдаты, – они шли нестройными кучками, перекинув
винтовки за спину, дулом вниз… Это был один из знаков
революции, – сразу же, в первый же свой день, отказывающейся от человекоубийства… Сбоку этой толпы по тротуару шагал тоненький офицер с шелковистыми юношескими усиками; изящное лицо, напряженное до страдания,
было надменно поднято, на левом погоне – красный бант.
Этому мальчику, выпущенному в полк в военное время, не
127
удалось, должно быть, пошататься в новеньком мундире,
волоча металлические ножны сабли по тротуарам веселой
Вены, где женщины так очаровательно беспечны. Выпало
на долю – по молодости лет и добродушию – быть выбранным в солдатский комитет, и вот он ведет свою роту
на вокзал, эвакуироваться, сквозь фланговый огонь злорадствующих, насмешливых взглядов… А в Вене – хаос,
голод, рабочие строят баррикады…
Рощин долго глядел вслед этим гордым европейцам.
У него тоже поднималось злорадство: «Недолго погостили на Украине, поели гусей и сала… Брест-то, видно, вышел боком…» Но он сейчас же насупился: «А тебе что
в том? Потирают руки в Москве. А ты ступай в вонючий
окоп, к своим контрреволюционерам…» И он сильнее
насупился от того, что в первый раз, да еще так спокойно, цинично произнес это слово… Именно в этом слове
таилась причина его душевной разодранности. Катя была прозорливее его, когда сказала в час их бешеной ссоры в Ростове: «Если ты веришь всей силой души в справедливость твоего дела, тогда иди и убивай…» По всем
традиционным понятиям честного и уважающего себя
интеллигента, контрреволюционер – значит подлец
и негодяй… Вот и живи с этим…
Засунув руки в карманы шинели, он побрел вверх по
широкому Екатерининскому бульвару. И походка у него
была, как у негодяя и подлеца: шаркающая, рыхлая.
Проходя мимо парикмахерской, он невольно взглянул
128
на себя в узкое зеркало сбоку двери: ему зло и криво усмехнулось его лицо трупного цвета. Он зашел, не снимая шинели, сел в кресло: «Побрить!» Здесь тоже все
внушало ему отвращение – и низенькое, теплое помещение, оклеенное отставшими от стен дешевыми обоями, и сам парикмахер с гребенкой в волосах, полных
перхоти, с грязными, нежными руками, пахнущими
сладкой гадостью…
Взбивая пену и не торопясь намыливать Вадиму Пет-
ровичу щеки, парикмахер говорил:
– Мало у жинки забот, – завела себе порося… Воевали четыре года, теперь у них революция… О чем они
думали, почему не спросили меня? – Он раскрыл бритву
и ожесточенно начал точить ее. – Большая политика
и наше маленькое, тихое дело, – желаю вам иметь разницу. – Горячей пеной он начал намыливать Вадиму Петровичу щеки. – Сегодня вы у меня первый клиент. Люди
сходят с ума. Если император Вильгельм убежал в Голландию, в нашем городе никто уже не хочет бриться!
Я вам скажу почему. Они все боятся большевиков, они
боятся махновцев, они все хотят отрастить себе щетину
и походить на пролетариев. – Он с хрустом повел лезвием по щеке. – Извиняюсь, вы не любите, когда берут за
кончик носа? Есть, которые это просят. Я учился в Курске, наш мастер работал по старинке, – засовывал палец в рот клиенту, а для благородных держал огурцы.
С пальцем – десять, с огурцом – двенадцать, – не пло-
129
хие были деньги. Вас буду брить еще раз, – времени
хватит. Вот только перед вами заходил один сумасшедший. Вы знаете Паприкаки? Наш крупный финансист.
У него расстроены нервы, его невозможно брить, у него
сыпь на щеках, страшная боль даже коснуться кисточкой. Сегодня у него, слава богу, высыпало уже по всему
телу. Так он меня утешил: немцы собираются уходить из
Украины, под Белгородом уже начали наступать большевики, а в Белой Церкви объявилось новое украинское
правительство: Директория. Рада была, Советы были,
гетман был, Директорий еще не было. Во главе – Петлюра и Винниченко. Оба в шестнадцатом, в Киеве, были
моими клиентами. Петлюра – бухгалтер, служил в Земском союзе. Винниченко – писатель, мы ходили на его
пьесы, – ничего особенного: одна женщина, представьте, обманывает живописца, он крупно с ней разговаривает, а тут к ней подкатился любовник, и эта дамочка
устраивается с ним рядом в комнате. Живописец – войти к ним, представьте, не может – разогнать-то их
и бросить эту стерву не хочет, и он грызет себе руку, чтобы сухожилие перекусить, стать инвалидом, назло этой
женщине. Брил я Винниченко, у него лицо дряблое, пористое… Паприкаки говорит: Директория выпустила уже
универсал, призывает хлеборобов свергнуть гетмана
Скоропадского… Да, не хватало гетману забот!.. – Побрив во второй раз щеки Вадиму Петровичу, он неодобрительно прищурился на его отросшие седые воло-
130
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]