Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
– Значит, знаю средство, когда говорю… Я – поп-
расстрига…
Девушка раскрыла рот, такой свежий, с такими ровными белыми зубами, что Кузьма Кузьмич затопотал от
удовольствия. И неприветливость у нее как ветром сдунуло с лица.
– Ох, – сказала она, положив руки под грудь, на которой не сходился полушубочек, – ох, – повторила она,
переступив широкими бедрами, – так пойдемте же в хату… Отец с вами поговорит, у него ключи от церкви…
– Нет, – сказал Кузьма Кузьмич, – не пойду… Вы ко
мне придите… Так-то, чернобровая…
Подмигнул, весело подернул плечами и пошел по
улице, посматривая, где двор поплоше.
Настал день, когда Ивану Ильичу сняли повязку
с глаз. Произошло это в сумерки. За дверью сестра чтото испуганно шептала доктору… «Глупости, – повторял
он, – мужик не орхидея – делайте, как я сказал…» Сестра вернулась к кровати, нагнулась так, что тонкие волосы ее защекотали нос Ивану Ильичу, сняла повязку,
и в первый раз, вместо шелеста и шепота, он услышал ее
голос – слабый и прерывающийся.
– Больной, лежите спокойно, привыкайте к свету…
С некоторым страхом он открыл глаза после долгой,
долгой темноты. Все было неясно. В комнатку проникал
полусвет, – на окне с одного угла было отогнуто занаве-
161
шивающее его одеяло. В ногах кровати сидела около
столика сестра, – лица ее он не мог разобрать, – она
низко склонилась и делала что-то с марлевым бинтом.
Иван Ильич лежал и улыбался. Над головой – покатый потолок, там, конечно, лестница на чердак, а это –
то самое пузырчатое окошко. Лучше места не найти…
И сейчас же, будто отдирая свежую плеву на ране, поползло воспоминание о другом месте, дымном, грохочущем, взрытом, когда перед ним блеснул ослепительножелтоватый разрыв… «Не надо, не хочу». Иван Ильич
отстранил воспоминание, едва не начавшее скручивать
ему мозг… Снова стало слышно, как тикают часики, мягко и безбольно отрывая ровные промежуточки жизни…
– Сестра, – позвал Иван Ильич, – я плохо вас вижу.
Она затрясла головой. Бинт покатился с ее колен,
размотался, она опять принялась его скручивать. У нее
были легкие движения, – должно быть, совсем еще молоденькая… И ведь какая опытная! Сколько ни силился
Иван Ильич всмотреться в нее, сумерки сгущались,
и теперь только неясно различался ее холщовый халат
и косынка, закрывающая плечи, как у сфинкса.
«Понятно, понятно… Бедняжка, должно быть, изуродована оспой или уж как-нибудь особенно некрасива.
Чувствует, конечно, как я ей благодарен. – Иван Ильич
вздохнул. – А сколько таких – нежных и преданных, –
друзей на жизнь и смерть. И умненькая, наверно, – некрасивые все умницы… На них-то и надо жениться, их-то
162
и любить… А мужики готовы шкуру с себя содрать –
только бы у них на подушке лежала смазливая головка
с кукольными ресницами, пришепетывая всякую дребедень и пошлости… Даша другое дело, не за красоту ее полюбил… – Иван Ильич закрыл глаза, положил кулак под
щеку. – Врешь, врешь… За особенную красоту полюбил… А вот она и не захотела…»
Сестра неслышно встала, думая, что он заснул, ушла
и долго не возвращалась. Потом едва скрипнула дверью.
Появился желтый, неяркий свет. Иван Ильич, не шевелясь, чуть-чуть приоткрыл веки. Он увидел, что вошла
Даша в белом халате и косынке. Она несла маленькую
жестяную лампу, прикрывая огонь просвечивающей розовой ладонью. Иван Ильич не удивился, увидев Дашу, – только он не поверил, что это Даша.
Она поставила лампу на стол, приспустила огонек,
села и начала глядеть на Ивана Ильича. Лицо у нее было
худенькое, как у девочки, перенесшей тиф. В углу слегка
припухшего рта – морщинка. Освещена одна щека
и глаз спокойный и огромный, с точечкой лампового
огонька в зрачке. Устраиваясь сидеть долго, она оперлась локтем о колено и опустила подбородок на кулачок.
Так сидеть умела только одна Даша.
В тот вечер в Петербурге она пришла на «Центральную станцию по борьбе с бытом» – телегинскую квартиру, там он увидел ее впервые, она показалась ему прекрасной, как весна. Щеки ее горели, ей было тепло
163
в суконном черном платье. Комната, где на досках, положенных на чурбаны, сидели поэты, участники «великолепных кощунств», наполнилась нежным запахом духов. Слушая заумные стишки, она опустила подбородок
на кулачок и мизинцем трогала чуть-чуть припухшие,
капризные губы… Стул, на котором она сидела, он унес
потом к себе в кабинет…
Все это вспыхнуло в памяти между двумя ударами
сердца. Все громче оно стучало у Ивана Ильича, как сторож в полночь: очнись! Но эта женщина на табурете –
в ногах кровати – не могла же быть Дашей! Не шевелясь, он жадно глядел на нее сквозь щелки век… Должно
быть, она заметила это и вся подалась вперед…
– Сестра, – позвал он, – сестра!..
И, широко раскрыв глаза, приподнялся… Даша сорвалась навстречу ему с тревожным, слабым, счастливым криком… Он схватил ее за плечи, за спину, будто
страшась, что растает видение… Это была Даша, худенькая, хрупкая, живая! Он прижимал к себе ее лицо и чувствовал, как дрожат ее губы, все тело ее вздрагивало…
Он взял ее голову и отстранил, чтобы глядеть в ее любимое, всегда новое, всегда неожиданно прекрасное лицо.
Она повторяла с закрытыми глазами:
– Я с тобой, все хорошо, все хорошо…
Он стал целовать ее рот, уголки ее рта, где страдания
проложили две ниточки, ее закрытые глаза.
164
– Теперь успокойся, успокойся, Иван, милый, –
шептала она, – я никуда не уйду, я – с тобой навсегда,
навсегда…
К вечеру все село знало, что у вдовы-бобылки, Анны
Трехжильной, в хате сидит какой-то человек, который
догнал Надьку Власову на улице и сказал ей: «Пришел
вас веселить, я поп с красной стороны…» Женщины все,
старые и молодые, этому поверили. У Надьки язык заболел рассказывать то же самое, как она несла ведра,
и еще у нее было будто предчувствие, он и окликни: «Надежда!» («Да батюшки, – перебивали слушательницы, – откуда же он узнал?») «Вот то-то, что – духовидец…» И лицо у него – русское, красное, будто вся кожа
содрана, волосы до плеч, одет худо-плохо, но не голодный, веселый, все загадками говорит…
Мужчины, слыша бабьи пересуды, смеялись: «Как
бы этот духовидец село не поджег с четырех концов…
Был бы он доподлинно поп, первым делом – шасть в самую богатую хату… А у Трехжильной и тараканам-то есть
нечего… Нет, бабочки, надо его вести в сельсовет, пусть
предъявит документы… Может, он разведчик от бандитов? То-то…»
«Полно зубы скалить, людям смешно, – отвечала
жена такому человеку, и другие женщины поддакивали
единодушно. – Слушались мы вас до революции, – кричала жена, бесстрашно сверкая глазами, – доброго от
165
ваших приказов мало видели… – И упирала кулаки в могучие бедра. – Ума у нас не меньше вашего, да понятия
больше… Милые мои, – обращалась она к женщинам, –
да взгляните на мою Надьку, у нее кофта на груди лопается… В зеркальце поглядит: мама, зовет, мама, за что
я пропадаю? Так что же ей – до нового Покрова ждать? –
И опять мужу: – Нет, почему он к тебе в хату не пошел – свинину жрать? Христос по одним богатым, что
ли, ходил? Потому он у этой Анки, у дубленой шкуры,
сидит, что он – красный поп, ему не свинина твоя нужна, у него забота о нашем горемычном счастье».
Человек только махал рукой, уходил куда-нибудь.
К вечеру женщины собрались толпой около Анниной хаты и послали туда делегаток. Прежде чем войти, делегатки узнали от девчонки, от соседей, что Анна Трехжильная топила сегодня с утра баню (плохонькую черную
баньку на задах, на берегу озера), и поп там мылся, и она
дала ему покойного мужа чистую рубашку. Поп сейчас,
после бани, собирается пить с Анной шалфей (в селе его
пили вместо чая).
Поп сидел в голубой линялой рубахе на лавке, положив руки на стол, и – Надька не обманула – лицо у него
было красное, можно испугаться, губы сладко сложены,
как у медведя. Вдова жарила на лучинках яичницу; из самовара сквозь худую трубу, наставленную в отдушник,
гудело синее пламя.
166
Три делегатки вошли, с поклоном сказали: «Здравствуйте», – и сели на лавку поближе к двери. Они ничего не говорили, но все замечали.
– Выкладывайте, зачем пришли? – вдруг громко
спросил Кузьма Кузьмич.
У делегаток заметались глаза. Одна, Надеждина мать,
ответила приторным голосом:
– Обычаи-то, говорят, отменили? А мы, батюшка, за
обычаи. Свадьбу играют один раз, а жить долго…
Так, что ли?
– Долго жить – много доброго нажить, – ответил
Кузьма Кузьмич. – За чем же у вас дело стало?
– Да ты нас не бойся, мы советские. Мы в сельсовет
выбирали, голосовали за Советскую власть. Церковь запечатали и попа постановили сдать в уездную чеку за
храненье пулемета.
– Ото, – сказал Кузьма Кузьмич, – поп-то у вас был
серьезный.
– И ведь как энтот поп нам грозил: «Я, говорит, антихристы, ваш митинг из „максима“ полью, из окошкато…» Так нас напугал… Наши невесты, конечно, голосовали со всем обществом, а когда подошло к покрову,
захотели венчаться в церкви, – уперлись, сговорились,
что ли, а знаешь, – девки собьются в стадо, – ни одну не
оторвешь… Вот ты и растолкуй нам – что делать? Ты, говорят, расстриженный?
– Обязательно, – ответил Кузьма Кузьмич.
167
– Как же так?
– За вольнодумство, – с Богом в ссоре.
Делегатки тревожно переглянулись. Надеждина мать
шепнула одной и другой на ухо, те ей – тоже на ухо.
Она – уже голосом пожестче:
– Значит, венчанье будет недействительное?
– Отчего же, – была бы у девки охота… Обвенчаю
и в книгу запишу, – на вселенском соборе не развенчают. И венец надену, как на бубновую даму, и вкруг аналоя обведу, и спрошу, что положено, и скажу, что положено, и погуляем без греха и досыта… Чего вам еще
нужно?
Другая делегатка сказала:
– У нас еще младенцы некрещеные, без имечка.
– Сколько?
– Можно сосчитать. Много.
– Что же они – некрещеные – хуже соску сосут?
Делегатки опять переглянулись, пожали плечами.
Вдова поставила на стол сковороду и, отойдя к печи,
мрачно глядела, как Кузьма Кузьмич, захватывая ложкой яичницу, уплетает и жмурится.
– И крещенье будет действительное? – спросила
вторая делегатка.
– Самое действительное, как при Владимире Святом.
– Как же ты служить будешь – без дьякона, без
певчих?
168
– А мне зачем они? Один справлюсь, – на разные
голоса.
Тогда Надеждина мать подошла к нему, села около
и ребром ладони постучала по столу:
– Много денег возьмешь?
Кузьма Кузьмич ответил не сразу. Она даже тяжело
задышала, и рука у нее начала дрожать, а другие две делегатки, сидя у двери, вытянули шеи.
– Ни копейки я с вас не возьму, вот что. Не для этого
я сюда пришел. Заплатите только в сельсовете писарю
за документы.
Со всех сторон заманчивым показалось предложение
этого человека, но и страшно было: а вдруг он – какойнибудь перевертень… Месяца полтора тому назад, когда
село еще было под атаманом Мамонтовым, так же пришел один, в калошах на босу ногу, – зарос бородой от
самых глаз. Подошел к хате, где, сумерничая, сидел народ, постоял, покуда к нему привыкли, и сел около старого деда Акима. Думал, должно быть, что ему дадут покурить, но ему не дали. Он нога на ногу закинул
и деду – секретно на ухо: «Узнаешь меня, старый солдат?» – «Никак нет». Тот еще секретнее: «Так узнай –
я император Николай II, в Екатеринбурге не меня казнили, я хожу по земле тайно, покуда не придет время
открыться…» Дед Аким был туговат на ухо, не все разобрал, да и зашумел. Народ не дурак, – сейчас же этого
169
императора поволокли на плотину топить, – только тем
и жив остался, что все вскрикивал: «Что вы, что вы,
братцы, я же пошутил…»
– На юродивого ты не похож, да и нет их теперь, –
сказала Надеждина мать и расстегнула бекешу, так стало ей жарко. – Почему ты денег не берешь? Какие у тебя мысли? Как тебе поверить?
– Я соль люблю. От каждого двора, где буду венчать
и крестить, дадите мне по щепотке соли. – Кузьма Кузьмич положил ложку и обернулся к вдове: – Давай самовар! Вот видите, – и указал делегаткам на Анну, худую,
с темным опущенным лицом, плоскогрудую, в заплатанной подоткнутой юбке, – она в меня поверила, за мной
куда хочешь пойдет. А вы, сытые, гладкие, все ищете –
где в человеке гадость, ищете в человеке мошенника.
Кулачихи вы, скучно мне с вами, рассержусь, чуть зорька, уйду – искать веселья в другое место…
Анна поставила на стол самовар, и делегатки увидели, что она улыбается, испитое некрасивое лицо ее было
счастливое. Надеждина мать, как соколиха, полоснула
ее глазами:
– Ладно! – И протянула жесткую ладонь Кузьме
Кузьмичу. – Не сердись, далеко ходить тебе нечего, все
здесь найдешь…
С утра Кузьма Кузьмич влез на колокольню и ударил
в большой колокол, – покатился медный гул по селу,
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]