Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
прогибался к Волге, – так же неумолимо, как разгибаются мускулы руки, когда навалившаяся тяжесть свыше
силы. Начдив, вместе с комиссаром, адъютантом и вестовыми, сидевшими на корточках у поваленных верховых лошадей, находился здесь же, в центре, на передовых линиях. Убитых и раненых он замещал все более
жидкими пополнениями, снимаемыми с флангов. Но резервов он не требовал у командарма: в Царицыне взять
больше было нечего.
Там сегодня утром на главной линии обороны случилось несчастье: два полка, Первый и Второй крестьянские, мобилизованные по хуторам и ближним селам, неожиданно вылезли из окопов и, подняв над головами
винтовки, пошли сдаваться в плен белым. В штабе Первого полка несколько-командиров, собравшись у походной кухни, окружили полкового комиссара и коммунистов и в упор расстреляли их. В тот же час и во Втором
полку были застрелены командир, комиссар и несколько
коммунистов. Только две роты не поддались провокации
и открыли огонь по изменникам, бегущим в плен с белыми флагами. Цепи мамонтовцев, издали увидев эти толпы, приняли их за атакующих и открыли отчаянную
стрельбу по ним. Остатки двух крестьянских полков, заметавшись, бросая оружие, повернули назад. Их окружили и увели. Фронт почти на пять верст оказался открытым.
81
В Царицыне тревожно заревели гудки на оружейном,
механическом и всех лесопильных заводах. Коммунисты,
посланные военсоветом, обходя цеха, говорили:
– Товарищи, бросайте работу, берите оружие, спасай фронт.
Рабочие – а на заводах оставались пожилые, калеченые да подростки – бросали работу, прятали инструменты, останавливали станки, гасили горны и бежали в пакгаузы, где хранилось их именное оружие. За воротами
строились и шли на вокзал.
Из окраинных домишек выбегали жены и матери, совали им в руки узелки с едой, и много женщин шло за нестройно шагающими отрядами до вокзала, и многие провожали дальше, до самых позиций. И там матери и жены
долго еще стояли на буграх, покуда не подъехал командарм, и, прикладывая руку к душе, жалостно просил идти
домой, потому что здесь они не нужны и даже мешают, –
изображая собой на буграх отлично различимую цель
для наводчиков мамонтовской артиллерии.
Еще до конца дня три тысячи царицынских рабочих
заслонили прорыв на фронте, куда уже начали вливаться
белые, и с тяжелыми для себя потерями отбросили их.
Это было в часы, когда морозовская дивизия выдерживала небывалый по отчаянности натиск кавалерии
и пехоты. Центр дивизии был оттеснен почти к самой
Волге. Снаряды уже рвались на улицах Сарепты. Село
Чапурники занялось, и пламя гуляло по соломенным
82
крышам, горели камыши по берегам плоского степного озера.
Начдив оглядывал в бинокль равнину. Солнце было
уже на ущербе. Он видел, как съезжались и разъезжались казачьи сотни, перестраиваясь открыто и нагло.
Опытным глазом он определил по бойкости коней, что
это – свежие части, готовившиеся к последней атаке.
Видимо, к закату солнца уже вся морозовская дивизия
пойдет суровым маршем по полям истории во главе со
своим начдивом.
Он опустил бинокль, вынул почерневшую трубочку,
не спеша насыпал в нее щепоть саратовской махорки,
стал искать спичек, хлопая себя по карманам шинели.
Спичек не было. Он поглядел направо и налево, – в нескольких шагах впереди него лежали перед накиданными кучками земли бойцы: у одного расплывалось на боку
по суконной рубахе черное пятно, другой хрипел, как
дурной, трясь щекой о ложе винтовки.
Начдив осторожно бросил трубочку на землю, она закатилась в полынь. Снова взялся за бинокль. И руки его
невольно задрожали…
На юго-западе были видны новые огромные скопления
конницы… Она откуда-то взялась, пока он набивал трубочку… Много тысяч всадников выезжало из-за холмов, поднимая пыль, озаренную косым солнцем. Этакая силища
одним махом сомнет и потопчет!.. Начдив на мгновение
оторвался от бинокля. В окопах все замерло, все насторо-
83
жилось, бойцы поднялись, стоя во весь рост, сжимая винтовки. Начдив не успел раскрыть и рта, чтобы сказать им
горячее слово, – издалека докатился грохот орудий. Начдив снова прилип к биноклю. Что за чертовщина! Десятка
два разрывов взметнулось на равнине вблизи съезжающихся казачьих сотен… Казачьи сотни на рысях быстро
разворачивались в лаву, – в ее гуще плеснуло атаманское
знамя. Казаки поворачивали навстречу этим мчавшимся
с холмов конным массам… Плотная казачья лава, ощетиненная пиками, пятилась, строилась и враз послала коней, – две лавы, эта и та, с холмов, сближались и сошлись… Огромная туча пыли встала над этим местом…
Начдив повел биноклем ближе и увидел, как паниче-
ски поднимаются залегшие цепи пластунов…
«Эге, – сказал сам себе начдив, – значит, вот почему
предвоенсовета так нажимал по телефону, чтоб нам держаться до последней крови… Так то ж подошла Стальная
дивизия Дмитрия Жлобы…»
Вслед за конницей, налетевшей на казаков, поднялись из-за холмов густые ряды стрелковых цепей Стальной дивизии. А дальше, на самом горизонте, уже виднелись сквозь пыль – верблюды, телеги, толпы народа.
Это были огромные обозы дивизии, тащившей за собой,
как вскоре выяснилось, десятки тысяч пудов пшеницы,
бочки со спиртом, сотни беженцев, стада коров и овец…
Много казаков легло в этом бою. Разбитая белая
конница ушла на запад, пехота, заметавшись между це-
84
пями Стальной дивизии и морозовцами, частью была побита, частью сдалась. Когда все кончилось, – а бой
длился около часу, – начдив сел на коня и шагом поехал
по равнине, усеянной павшими людьми и конями. Еще
кое-где дымилась земля и стонали неподобранные раненые. Навстречу начдиву выехала группа всадников. Передний из них, одетый по-кубански, с газырями, с большим кинжалом на животе и башлыком за плечами,
загорячил вороного коня, подскакал к начдиву и, осадив,
сказал резким повелительным голосом:
– Бывайте здоровы, товарищ, с кем я говорю?
– Вы говорите с начальником Морозовско-Донской
дивизии, здравствуйте, товарищ, а вы кто будете?
– Кто буду я? – усмехаясь, ответил всадник. – Вглядись. Буду я тот самый, кого главком Одиннадцатой объявил вне закона и хотел расстрелять в Невинномысской, а
я – видишь – пришел в Царицын, да, кажется, вовремя.
Начдиву не слишком понравилась такая длинная
и хвастливая речь; нахмурясь, он сказал:
– Значит, вы будете Дмитрий Жлоба…
– Так будто меня звали с детства. А ну, укажи, – где
мне здесь поговорить по телефону с военсоветом.
– Я уже говорил, военсовету все известно.
– А на что мне, что ты говорил, мой голос пускай послушают, – надменно ответил Дмитрий Жлоба и так толкнул коня, что вороной жеребец сиганул, как бешеный.
7
Тогда же, поздно вечером, Иван Ильич послал полковнику Мельшину записку: «Петр Николаевич, я здесь,
очень хочу тебя видеть…» Мельшин ответил с тем же посланным: «Очень рад, управлюсь – приду, много есть
чего порассказать… Между прочим, здесь твоя…»
Но карандаш ли у него сломался или писал впотьмах,
только Иван Ильич не разобрал последних слов, хотя
и сжег несколько спичек…
Мельшин так и не пришел. После полуночи степь начала освещаться ракетами. На батарее был получен
приказ – приготовиться.
– Ну вот, товарищи, надо считать, что начинается, –
сказал Иван Ильич команде. – Значит, давайте стараться, чтобы уж ни один снаряд не разорвался даром…
И еще, значит, вам известен приказ командарма, чтобы
без особого распоряжения ни на шаг не отступать. В бою
всякое бывает, значит… («Вот черт, – подумал, – что ко
мне привязалось это „значит“»). В пятнадцатом году
у нас в тылу ставили пулеметы, генералы не надеялись,
что мужичок всю кровь отдаст за царя-батюшку… Хотя,
86
надо сказать, уж как, бывало, в окопах честят Николашку, а Россия все-таки своя… Страшнее русских штыковых атак ничего в ту войну не было…
– Командир, ты чего нам поешь-то? – вдруг сипло
спросил Латугин. – К чему? Ну?
Иван Ильич, – будто не услышав это:
– Нынче за нашей спиной пулеметов нет… Страшнее
смерти для каждого из нас – продать революцию, значит, – чтоб своя шкура осталась без дырок… Вот как надо понимать приказ командарма: чтобы не ослабеть в решающий час, когда земля закипит под тобой. Говорят,
есть люди без страха, – пустое это… Страх живет, головочку поднимает, – а ты ему головочку сверни… Позор
сильнее страха. А говорю я к тому, товарищ Латугин, что
у нас есть товарищи, еще не испытавшие себя в серьезных боях… И есть товарищи с больными нервами… Бывает, самый опытный человек вдруг растерялся… Так вот,
если я, командир, ослабел, скажем, пошел с батареи, –
приказываю застрелить меня на месте… И я, со своей
стороны, застрелю такого, значит… Ну, вот и все… Курить до света запрещаю…
Он опять кашлянул и некоторое время шагал позади
орудий. Хотел сказать много, а как-то не вышло…
– Разговаривать не запрещаю, товарищи…
– Товарищ Телегин, – позвал опять Латугин, и Иван
Ильич подошел к нему, заложив за спину руки. – Вот
еще до военной службы походил я по людям… Гол и бос
87
и неуживчив – и на пристанях грузчиком, и по купцам
дрова рубил, нужники чистил, у архиерея был конюхом,
да поругался с его преосвященством из-за пустых щей…
С ворами одно время связался… Всего видал! Ох, и дурак
же, был, драчун; бивали меня пьяного, мало сказать, что
до полусмерти…
– Из-за баб, надо понимать, – сказал Байков, и слабый свет далеко лопнувшей ракеты осветил его мелкие
зубы в густой бороде…
– Из-за баб тоже бивали… Не к тому речь. А вот к чему: ты, товарищ Телегин, нам не то сказал, – вокруг да
около, а не самую суть… Революционный долг, – ну, что
ж, правильно. А вот почему долг этот мы на себя приняли добровольно? Вот ты на это ответь? Не можешь?
Другую пищу ел. А нас в трех щелоках вываривали, душу
из нас вытряхивали – уж, кажется, ни одно животное
такого безобразия не вытерпит… Да ты бы на нашем месте давно, как мерин, губу повесил и тянул хомут. Постой, не обижайся, мы разговариваем по-человечески.
Почему моя мать всю жизнь шаталась по людям? Чем
она хуже королевы греческой?
– Ой, загнул! – опять перебил Байков. – В тринадцатом году мы королеву греческую видали в Афинах, чего ж ты ее вспомнил?..
– Почему мой батька жил как свинья и пришибли его
стражники в поле да еще плюнули? Почему звание
мое – сукин сын?
88
– Так не годится, – проговорил Шарыгин, приподнимаясь с колен, – сидел он на своем месте у снарядов. – Латугин, неорганизованный разговор ведешь.
При чем тут сукин сын, при чем – королева греческая?
Это все надстройка. А суть в классовой борьбе. Ты должен себя определить – кто ты: пролетарий или ты деклассированный элемент…
– А ну тебя к черту! Я царь природы, – крикнул ему
Латугин. – Понятно это тебе или ты еще молод?.. Прочел я одну книжку, там сказано: человек – царь природы. Вот отчего я стою у этого орудия. Жив в нас царь
природы. Долг, долг, страх, страх! Я в Господа Бога тарарахну сегодня очередь, не то что по генералу Мамонтову, – вот тебе и надстройка! Зубами хрящи буду перегрызать…
– Тихо, товарищи! – крикнул из прикрытия Сергей
Сергеевич, сидевший у полевого телефона. – Сообщаю:
под Сарептой у нас большой успех. Разбиты два полка
кавалерии и полк пластунов, полторы тысячи убиты, восемьсот пленных…
Слух об успехе под Сарептой облетел фронт. Одна из
частей Десятой армии, отрезанная наступлением пятой
колонны, – конная бригада Буденного, – пробивалась
в то время из Сальских степей на Царицын. Поход был
тяжелый, и люди и кони притомились. А когда на одном
из полустанков нечаянно удалось соединиться по телефону со штабом морозовцев и чей-то веселый голос, пе-
89
ресыпая речь крепкой солью приговорок, гаркнул
в трубку: «Так что же вы спите, не знаете, что под Сарептой изрубили в собачье крошево две кавалерийских
дивизии гадов, приходите пленных считать…» – услышав
про такое знаменитое дело, хотя бы даже и сильно преувеличенное, бригада оставила под охраной свои обозы
и стоверстным маршем пошла на север – навстречу гадам генерала Денисова.
Но успех под Сарептой все же был местный, и на
главных царицынских позициях не стало от этого легче,
а стало труднее. Мамонтов со всей быстротой учел
счастливый случай с двумя крестьянскими полками,
в ночь перестроил штурмовые колонны и с зарей все напряжение атак перенес на этот наиболее уязвимый пятиверстный участок фронта, жидко заслоненный рабочими дружинами.
Равнину, по которой наступал цвет донского войска,
прорезали с запада на восток два огромных глубоких оврага, – они пересекали фронт и тянулись до самого города. По ним-то казачья конница стала подбираться
вплотную к красным окопам. Вся равнина, как муравейниками, была покрыта кучечками земли: это ползла пехота. Перед нею взад и вперед слепыми гусеницами двигались огромные танки. Аэропланы кружились над
батареями, над вереницами обозов, тянущихся по степи
из Царицына и в Царицын, сбрасывали небольшие грушевидные бомбы, рвущиеся с ужасающей силой.
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]