Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
к окошкам прильнули старики и старухи. Ударил во второй и третий раз, подхватил веревки от малых колоколов
и начал вызванивать мелко, дробно и опять – бум! –
в трехсотпудовый. Не успеешь поднести персты ко лбу, –
трени-брени! – так и чешет расстрига-поп плясовую.
Кое-кто из почтенных селян вышел за ворота, неодо-
брительно глядя на колокольню.
– Озорничает поп…
– Стащить его оттуда за волосья, да и отправить…
– Куда отправишь-то, он тебя сам отправит…
– А складно у него выходит, однако… Что ж, девки ра-
ды, бабенки рады, пускай народ потешит.
Все село – званые и незваные – готовились гулять.
День был мглистый, на траве лежал иней, пахло печеным хлебом, паленой свининой. На ином дворе начиналась беготня, птичий крик, через ворота взлетали гуси,
куры… В одной хате томился на лавке в красном углу
одетый, побритый жених, не ел, не курил. В другой обряжали невесту. Старухи, почуявшие, что в таких делах
теперь без них не обойтись, – учили ее прилично выть.
Не уточка в берегах закрякала,
Красная девица в тереме заплакала…
– запевала бабушка мертвячьим голосом, и другая подхватывала, горемычно уронив на ладонь морщинистую
щеку:
171
Ты прости, прости, красное солнышко.
Желанный кормилец-батюшка
И родительница-матушка,
Обвенчали меня, продали,
Продали меня, пропили
На чужую дальнюю сторонушку…
Но невесты ни одна не захотели выть, даже досадовали:
– Это в ваши времена, бабушка, пропивали на чу-
жую сторону, у нас одна сторона – советская…
Повсюду варили и пекли, бегали с ведрами и вениками. Из хаты в хату ходили сваты, от которых уже крепко
пахло вином. На церковном дворе собиралась молодежь,
два гармониста перебирали лады…
В это же время приехал с почты председатель сельсовета, инвалид и кавалер четырех «Георгиев», Степан
Петрович Недоешькаши. Не обращая внимания на колокольный звон, будто его и не слышит, он отпер дверь
в сельсовете, зашел туда и через некоторое время вышел
на крыльцо с молотком и листом бумаги; четырьмя гвоздями прибил лист к двери, вынул из кармана завернутую
в обрывок газеты печать, подышал на нее и приложил
к своей подписи. На листке стояло: «Граждане села
Спасского, по случаю произошедшей в Германии революции назначаю собрание-митинг сегодня в одиннадцать часов».
172
Народ повалил к сельсовету. Кузьма Кузьмич, увидев
сверху, что церковная площадь опустела, перестал звонить и слез с колокольни. Церковный староста, Надеждин отец, в синем кафтане с галуном, хлопнув с досадой
крышкой свечного ящика, сказал:
– Этот сукин сын, Степка Недоешькаши, летось неделю за мной ходил, просил двести целковых – избу тесом крыть. Мстит, одноногий черт! Сорвал свадьбу.
– А что случилось?
– Да где-то еще революция, в Германии, что ли…
Митинг согнал, без политики ему минуты не терпится!
А уж дурак-то, господи!
На крыльце сельсовета Степан Петрович, работая
в воздухе кулаками, стуча по доскам деревяшкой, говорил народу. Лицо у него было плотное, рот раззявистый,
усы как шипы.
– Международное положение складывается благоприятно для Советской власти! – кричал он, когда Кузьма Кузьмич протискивался поближе к крыльцу. – Германьцы протягивают нам свою трудящуюся руку. Это
означает большую помощь нашей революции, товарищи. Германьцев я видал, в Германии бывал. Одно скажу:
скупо живут, каждый кусок у них на счету, но живут лучше нашего. Над этим фактом надо призадуматься, товарищи. В таком селе вот, как наше, у них – водопровод,
канализация с выбросом дерьма на огороды, телефон,
проведен газ в каждую квартиру, парикмахерская, пив-
173
ная с бильярдом… О школах я и не говорю, о поголовной
грамотности не говорю… Велосипед в каждом хозяйстве,
граммофон…
По толпе пошел гул, кто-то хлопнул в ладоши, и тогда
все похлопали.
– Мне оторвало нижнюю конечность германьским
снарядом в Восточной Пруссии. Но я, в данный момент,
становлюсь выше личных отношений…
– Понятнее говори! – отчаянно крикнул юношеский
голос.
– В этом моем жалком увечье я виню не германьский
народ, – не он виноват, а виноват международный империализм… Вот кому нужно горло перервать со всей решимостью… Мы, русские, это поняли раньше, но и германьцы это наконец поняли… И мы, товарищи, на
настоящем митинге бросаем лозунг обоим народам: да
здравствует мировая революция…
– Ура! – закричал молодой голос, и собрание опять
захлопало.
– Перехожу к местным делам… В школе у нас крыша
течет, как решето, об этом было постановление. Я спрашиваю – деньги собраны, тес для крыши куплен? Нет.
А на гулянку у вас деньги есть. На попа у вас деньги нашлись. От трезвону на десять верст кругом скучно… Ради
этих фактов, что ли, германьцы протягивают нам трудящуюся руку? Предлагаю вынести постановление: покуда
не будет произведен сбор на ремонт школы, на оплату
174
труда учительницы, также на тетради и карандаши, до
покрытия общей суммы: четырех тысяч девятисот семи
рублей семи копеек, – свадьбы не играть и трезвона не
производить.
Речь председателя произвела впечатление, – главное, что стало стыдно. После него выступило несколько
ораторов, и все они повторили его слова, добавив только, что раз уж свадьбы залажены, – канителиться нет
расчета, и деньги надо собрать немедля, но не по общей
разверстке, а пускай эти шестнадцать богатых дворов,
где играют свадьбы, и заплатят. На том общее собрание
и вынесло резолюцию.
Невесты подняли такой крик, узнав о резолюции, наговорили родителям таких слов, – отцы отмуслили денежки и внесли в сельсовет. Степан Петрович выдал
расписки и сказал только: «Качайте».
Было уже под вечер, когда повели невест в церковь.
Народ так и ахнул: чего только на них не было наверчено! Шубы с меховыми воротниками, фаты с серебряной,
с золотой бахромой, ботинки на двухвершковых каблуках, – невесты шли, как на цыпочках. А когда в притворе они разделись, – батюшки! что за наряды, что за невиданные платья! Разных цветов, в заду узкие, чуть не
лопаются, внизу – букетом, шеи голые, а у Надьки Власовой и руки голые до подмышек.
175
«Глядите, глядите, да неужто это Ольга Голохвастова?», «На Стешку-то взгляните!», «Откуда это у них?»,
«Известно, – она с отцом пять раз в Новочеркасск на
волах муку, сало возила… У новочеркасских барынек наменяно…»
Некоторые бывалые люди говорили так:
«Видал я губернаторские балы, – ну – куда!»
«Что балы… Трехсотлетие Романовых было в Новочеркасске, в соборе собрались барыни, – из карет вылезали, по сукну шли, но до этих – далеко…»
Кузьма Кузьмич вышел без ризы, в одном стихаре
и в засаленной камилавке, прикрывавшей лысину.
(Прежний поп мало того что убежал из-под ареста, –
успел ограбить ризницу.) Кузьма Кузьмич оглянул невест, – красавицы, пышные, налитые! Женихи с испуганными лицами казались мельче их. Кузьма Кузьмич,
удовлетворенно крякнув, потер зазябшие руки и начал
обряд – быстро, весело, то бормоча скороговоркой, то
гудя за дьякона, то подпевая, но все – честь честью, слово в слово, буква в букву, как положено.
Окончив венчание, он велел молодым поцеловаться
и обратился к ним со словом:
– В прежние времена вам говорили притчи, – расскажу вам быль. Лет пятнадцать до революции имел
я приход в одном глухом селе. Жил я тогда уже в большом смущении, дорогие мои граждане. Я человек русский, беспокойный, все не по мне, все не так, ото всего
176
мне больно, до всего мне дело: ищу справедливости.
И вот один случай окончил мои колебания. Пришел ко
мне древний старик, слепой, с поводырем-мальчиком.
Из-за онучи вытащил трешницу, тоже старую, помял ее,
пощупал, положил передо мной и говорит: «Это тебе за
сорокоуст по моей старухе, помяни ее за спокой ее души…» – «Дедушка, говорю, ты трешницу возьми, твою
старуху я и так помяну… А ты издалека пришел?» – «Издалека, десять ден шел». – «Сколько же тебе лет будет?» – «Сбился я, да, пожалуй, за сто». – «Дети
есть?» – «Никого, все померли, старуха жива была,
шестьдесят лет прожили, привыкли, жалела она меня, и
я ее любил, и она померла…» – «Побираешься?» –
«Побираюсь… Сделай милость – возьми трешницу, отслужи сорокоуст…» – «Да ладно, говорю, имя скажи». – «Чье?» – «Старухи твоей». Он на меня
и уставился незрячими глазами: «Как звали-то ее? Позабыл, запамятовал… Молодая была, молодухой звали,
потом хозяйкой звали, а уж потом – старухой да старухой…» – «Как же я без имени поминать ее буду?» Оперся он на дорожный посошок, долго стоял: «Да, говорит,
забыл, от скудости это, трудно жили. Ладно, пойду, добьюсь, может, люди еще помнят…» Вернулся этот старик
уже осенью, достал из-за онучи ту же трешницу: «Узнал,
говорит, в деревне один человек вспомнил: Петровной
ее звали».
177
Все шестнадцать невест стояли опустив глаза, поджав губы. Молодые мужья, напряженно-красные от тугих воротов рубашек, стояли обок с ними не шевелясь.
И народ затих, слушая.
– Русский человек как бурьян глухой рос, имени своего не помнил. Господа господствовали, купцы денежки
пригребали, наше сословие ладаном кадило, и вам бы,
красавицам, в те проклятые времена не из жилочки
в жилочку горячую кровь переливать, а увядать, как цветам в бурьяне, не расцветши. – Кузьма Кузьмин прервал речь, будто задумавшись, снял камилавку, поскреб
лысину. Надежда Власова спросила негромко:
– Теперь можно идтить?
– Нет, подожди… Вот мне на склоне жизни и довелось увидать самое справедливость. Не такая она, как
о ней писано у Некрасова. Читали, чай? Нет… и не такая, как мечталось мне, бывало, у речки, вечерком, на
одинокой рыбалке, сидя у костерка да похлопывая на
шее комаров. Справедливость – воинственная, грозная, непримиримая… Греха нечего таить, – не раз я пугался ее… Как начнут строчить из пулемета да вылетят
всадники с клинками, – тут уж не до философии. (По
толпе прошел сдержанный смех.) Справедливости не
найдешь ни там, – он указал на купол, – ни вокруг себя. Справедливость – это ты сам, бесстрашный человек. Желай и дерзай… Что же вы смотрите на меня? Или
я непонятно говорю? Пришел я сюда, чтобы научить вас
178
пировать… Будете вы сегодня, – и он стал указывать рукой поименно, – Оля, Надя, Стеша, Катерина, – плясать так, чтобы половицы стонали, чтобы у Миколая,
Федора, Ивана глаза бы горели, как у бешеных. Все…
Проповедь кончена…
Кузьма Кузьмич повернулся к народу спиной и пошел
в ризницу.
Комиссар полка, Иван Гора, вернулся из Царицына,
где ему рассказали, что продотряды, приезжие из Петрограда и Москвы, не всегда справляются с задачей. Люди
в них попадаются неопытные, озлобленные от голода и,
видя, как в деревне едят гусей, теряют самообладание.
Один такой отряд исчез без вести, другой был обнаружен на станции Воронеж в запечатанном товарном вагоне, там лежали трое питерских рабочих со вспоротыми
животами, набитыми зерном, у одного прибита ко лбу
записка: «Жри досыта».
Комиссар обещал царицынским товарищам помочь.
По возвращении в полк он начал подбирать людей в отряды, предварительно ведя с ними беседы. В село Спасское назначил ехать Латугину, Байкову и Задуйвитру;
вызвал их к себе в хату, – где раньше было голо и нетоплено, а теперь, когда вернулась из госпиталя Агриппина, пол был подметен, у порога лежала рогожа, на столе – вышитое полотенце, и пахло уже не кислой махрой,
179
а печеным хлебом, – попросил товарищей хорошенько
вытереть ноги.
– Седайте. Что скажете хорошего?
– Ты что скажешь? – ответил Латугин.
– Да вот слышал, будто наши ребята не с охотой едут
за хлебом.
– А причем – охота, неохота? Надо – поехали. Тебе
еще – с охотой!
– Да дело-то очень тонкое.
Иван Гора, сидя спиной к окошку, обратился к Задуй-
витру, угрюмо стукавшему ногтями по столу:
– Ты, хлебороб, что об этих делах думаешь?
– Тебе сколько пшеницы надо взять в Спасском?
– Многовато. Со ста шестидесяти двух дворов – четыре с половиной тысячи пудов зерна, по классовой разверстке, само собой…
– Столько вряд ли дадут.
– За тем вас и посылаю, чтобы дали. Посылаю без
оружия, товарищи.
– Оно и ни к чему, – проворчал Латугин.
– Без него бойче будешь доказывать, – сказал Байков, подмигнув. – Не к врагам едем, – к своим.
– И к своим, и к врагам, – сурово сказал Иван Гора.
– Слушай, комиссар, – сказал Задуйвитер, – я не
пячусь, заметь это. Но не наше все-таки это дело – в чужие амбары лазить. Противно.
– А ты как думаешь, Латугин?
180
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]