Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
скобелевски на две стороны, в подпоясанном низко кожухе, с высокой ореховой палкой ходил он по селу
и высматривал – к чему бы придраться.
Алексей, встречая его, каждый раз снимал шапку
и почтительно кланялся. Дед Афанасий, навалив на глаза страшенные брови, спрашивал:
– Ну, что тебе?
– Ничего, спасибо, Афанасий Афанасьевич, все на
том же месте горюю.
– С мужиками все не можешь поладить?
– Одна надежда на вас, Афанасий Афанасьевич…
Зашли бы когда-нибудь…
– Не много ли тебе чести будет, а?
Алексей все же заманил Афанасия Афанасьевича: послал Матрену к его снохам – купить гуся пожирнее да
сказать, что завтра, мол, справляем именины, звать никого не зовем, – тесно, а добрым людям рады. Дед Афанасий был к тому же любопытен. Едва зимние сумерки
заволокли село, он пришел на именины в жарко натопленную хату, с половичком от порога до богато накрытого стола. Повсюду жгли лучину или сальные фитили
в консервных жестянках, – здесь над столом горела керосиновая лампа.
Дед Афанасий вошел суров, как и подобает власти, и,
снимая шапку, увидел красавицу Матрену, – с поджатыми губами, с черными недобрыми глазами, и – эту,
другую, про которую в селе ходили всякие разговоры,
251
именинницу, тоже красивую женщину. Обе, и Матрена
и Катя, были одеты в городские платья, одна – в красное, другая – в черное. Дед Афанасий размотал шарф,
стащил кожух и быстро сбил бороду на обе стороны.
– Ну, – сказал он польщенно, – приятному обще-
ству мое почтение.
Вчетвером сели за стол. Алексей из-под лавки достал бутылку николаевской водки. Начался приятный
разговор.
– Афанасий Афанасьевич, именинница наша, будьте
знакомы – моя невеста, любите и жалуйте.
– Вот как? Будем, будем жаловать, женщины ласку
любят. А из каких она?
Алексей ответил:
– Офицерская вдова. У ее покойного мужа служил
я вестовым…
– Вот как!.. – Дед все удивлялся, – было чего потом
рассказать бабам. Ему и самому захотелось хвастнуть. –
Когда я «георгия» получил под Плевной, генерал Скобелев меня определил при себе – вестовым… Под ядра,
пули посылал… Скажет, бывало: «Скачи, Афонька…» Ах,
любил меня!.. Значит, невеста ваша благородного звания. Трудновато ей будет на деревенской работе…
– Деревенская работа не по ней, Афанасий Афанасьевич. Слава богу, достатка у нас найдется на рабочие
руки…
252
– Само собой… Ну что ж, выпьем за здоровье невесты, горьким за сладкое. – Выпив, дед крякал, шибко
ладонью ерошил желтоватые усы. – Вот мои снохи пятипудовые мешки таскают. А в первое время, как мужьев
угнали на войну, пришлось, дурам, взяться за мужицкую
работу: «Ой, спинушку развалило, – стонут, – ой, рученьки, ноженьки!» Умора! – Дед вдруг засмеялся глупым смехом. – А я с бабами лажу… Меня генерал Скобелев так и прозвал: Афонька – бабий король…
Матрена порывисто встала, скрывая смех, пошла за
занавеску к печи – доставать жареного гуся. Катя, не
поднимая глаз, сидела – тихая, скромная. Алексей, наливая, сказал душевно:
– Не то нам горько и обидно, Афанасий Афанасьевич. Я бы хоть завтра свадьбу сыграл, да разве могу
я устроить молодую жену в такой конуре? Она с Матреной на коечке теснится, я на голом полу сплю… Обидно – сельский мир к нам, как к чужим… Чего они уперлись? Этот флигель без толку стоит на отшибе. Случаем
только его ведь и не сожгли. Кому он нужен? Ждут, что
князь сюда опять вернется да их поблагодарит?
– Есть такое соображение, – сказал дед Афанасий,
разламывая гусячью ногу.
– Черт сюда скорее вернется, чем помещик… Ну,
ладно… Этот флигель я покупаю у общества, я за все отвечаю… (Матрена зыркнула глазами на Алексея, он стукнул по столу.) Покупаю! Я – человек нетерпеливый…
253
Эх, да что там… Ради такой встречи, – Матрена, достань
у меня под подушкой в тряпице одна вещь завернута.
(Матрена, сдвинув брови, затрясла головой.) Подай, подай, не жалей. Жальчее жизни ничего нет.
Матрена подала. Алексей развернул тряпочку, вынул
вороненые часы с боем и со стальной цепочкой. Потряс
их, приложил к уху.
– Случаем достались, как будто знал – для кого доставал. Носите их на здоровье, Афанасий Афанасьевич.
– Что же, ты мне взятку даешь? – сурово спросил
дед Афанасий, и все-таки рука у него задрожала, когда
Алексей положил ему часы на ладонь.
– Не обижайте нас, Афанасий Афанасьевич, дарим от
сердца… У меня десятка два этой чепухи, Матрена все на
спирт выменивала. А эти, – в них то дорого, что с боем.
Чем вам под утро слушать петухов, пружинку эту нажали, – бьют; валенки надевайте, идите смотреть скотину…
– Ах, – сказал дед Афанасий и разинул рот с редкими
зубами, – ах, бабенок моих будить!.. Теперь они у меня
не проспят, толстомясые.
Дед замотал шарфом жилистую шею, пошатываясь,
надел кожух и ушел. Матрена, подвернув огонь в лампе,
вместе с Катей убирала за занавеской посуду. Алексей
сидел у стола.
254
– Николаевская это, что ли, крепка, или не пил
я давно, – проговорил он глухим голосом. – Матрена,
пошла бы ты скотину взглянуть.
Она не ответила, будто не слыхала. Немного спустя
взглянула на Катю, усмехнулась.
– Не пойму, не разберу… То ли вы гнушаетесь нами, – опять сказал Алексей, – то ли совсем блаженная…
Матрена огненным взором приказала Кате не отвечать, – щеки ее пылали.
– Да хоть заплачьте, что ли… В первый раз таких вижу, ей-богу. Ее аттестуешь, – хоть поперхнулась бы…
Сидит, опустила глаза… Ни рыба ни мясо… русалка, честное слово… Матрена? – позвал он. – А этого она не понимает, что малые дети на нее пальцами показывают.
Алексей на возу привез, в карты ее у Махны выиграл…
Это ей ничего… А мне чего! – бешено крикнул он. – Пускай теперь знают – моя невеста!
Катя побледнела, с полотенцем и тарелкой пошла
было за занавеску. Матрена сильно дернула ее за плечо.
– Мы знаем теперь – с какого конца за жизнь хвататься… Я первого человека убил в четырнадцатом году. – Алексей коротко засмеялся. – Сижу, немец ползет, нос поднял, я – щелк, он и свалился на бок.
А я жду – вылетит у него душа али нет? Я много людей
убил, ни у одного души не видел… Ну и довольно, спасибо
за науку… На угольках дом будем ставить: первый – деревянный, второй – каменный, третий – под золотой
255
крышей… Напрасно, напрасно, Екатерина Дмитриевна,
ведете со мной такую политику. Я вас силой не удерживаю, не мил, поган, – идите на четыре стороны. Невеста! От нынешнего моего жениховства удовольствия
ждать не приходится…
Матрена, скользнула губами по Катиной щеке и в самое ухо: «Дурак пьяный, не слушай его…» Катя повесила
на протянутую веревочку полотенце и вышла за занавеску. Алексей сидел у стола боком, – нога на ногу, – свесив набухшую большую руку, и провалившимися глазами глядел на Катю. Она села на табурете, напротив него.
Взгляд Алексея был не пьяный, пристальный, – она
опустила глаза.
– Алексей Иванович, нам давно нужно поговорить…
Алексей Иванович, я вас считаю хорошим человеком. За
все время нашей походной жизни я видела от вас только
настоящую доброту. Я к вам привязалась… Что вы объявили сегодня, – чему же удивляться, я давно этого ждала… Алексей Иванович, здесь, по приезде, что-то случилось… Вы здесь – другой человек…
Алексей захрипел, прочищая горло, потом спросил:
– То есть как – другой? Тридцать лет был одним; теперь стал другой?
– Алексей Иванович, моя жизнь была, как сон без
пробуждения… Ну, вот… Я была бесполезное домашнее
животное… Ах, меня любили, – ну, и что ж! – немножко
отвращения, немножко отчаяния… Когда нас окружила
256
война, – это было пробуждение: смерть, разрушение,
страдания, беженцы, голод… Бесполезным домашним
животным оставалось, поскулив, умереть… Так бы и случилось, – меня спас Вадим… Он говорил, и я верила, что
наша любовь – это весь смысл жизни… А он искал только мщения, уничтожения… Но ведь он был добр? Не понимаю… (Она подняла голову, глядя на привернутый
огонек жестяной лампы над столом.) Вадим погиб… Тогда меня подобрали вы.
– Подобрал! – Он усмехнулся, не спуская с нее
глаз. – Кошка вы, что ли…
– Была, Алексей Иванович… А теперь не хочу… Была
ни доброй, ни злой, ни русской, ни иностранкой… Русалкой… – Уголки ее губ лукаво приподнялись, Алексей нахмурился. – Оказалось, что я просто – русская баба…
И с этим не расстанусь теперь… С вами я увидела много
тяжелого, много страшного… Выдержала, не пискнула…
Помню один вечер… Распрягали телеги, подъезжали
всадники… Около кипящего котла собрались разгоряченные, шумные люди…
– Помнит! Матрена, смотри…
– Их все больше собиралось у кипящего котла…
Каждый рассказывал о славных ударах, как он срубил
голову, и налетел еще, и сшибся… Наверно, они много
выдумывали… Но в этом было большое и сильное.
– Матрена, это она вот что вспоминает, – бой с германцами под Верхними хуторами… Лихое было дело…
257
– Я помню, как вы соскочили с тачанки. К вам страшно было подойти… – Катя помолчала, будто всматриваясь куда-то расширенными зрачками. – Вот, это было…
Когда мы ехали сюда, я думала: передо мной широкая
жизнь… Не на маленьком кусочке земли, – тут только
поросята, куры, огород, и дальше – глухой забор, и –
серые деньки без просвета… (Катя наморщила лоб, – ее
бедный ум только хотел выразить это большое, ощутимое, что ей почудилось в степях, но выразить не мог.)
Когда мы приехали – точно вернулись с праздника… Сегодня вы огласили меня невестой, огласили обдуманно.
Вот, все и кончилось. Дальше – ну, что? Рожать… Вы
построите дом, скоро будете зажиточным, а там и богатым… Все это я знала, все это осталось по ту сторону…
Было в Петербурге, было в Москве, было в Париже, теперь начинается сызнова в селе Владимирском…
Такая тоска была в ее руках, упавших на колени, в ее
склоненной голове с чистым пробором в темно-русых,
как пепел, теплых волосах, – Алексей с силой зажмурился… Улетела, не давалась ему в руки эта жар-птица…
– Глупая вы очень, Екатерина Дмитриевна, – сказал
он тихо. – Такая у вас путаница… Вроде брата Семена,
что ли, – хотите в кровях умываться?.. Удивили вы меня
этим разговором… Нет, все равно, не отпущу я вас…
13
Иван Ильич и Даша приехали в полк и поселились на хуторе в мазаной хате. Приемная Телегина, с телефонами,
денежным ящиком и знаменем в чехле, находилась рядом, через сени. А здесь было только Дашино царство:
теплая печь, в которой не варили, но где Даша мылась,
как ее научили казачки, залезая внутрь на расстеленную
солому; кровать с двумя жесткими подушками и тощим
одеяльцем (Иван Ильич покрывался шинелью); накрытый чистым полотном стол, где ели; зеркальце на стене:
веник у порога, и в углублении штукатуренной печи –
в печурке – стояли фарфоровые кошечка и собачка.
Два года тому назад Даша и Иван Ильич так же поселились вдвоем, влюбленные и шалые. Даша никогда не
забывала того первого вечера на их молодой квартире,
с окнами, раскрытыми на влажный после дождя Каменноостровский: ей было по-девичьему ясно и покойно,
Иван Ильич сидел в сумерках у окошка, она видела, что
он смущен почти до страдания, и она первая решилась, –
зная, что сейчас доставит ему огромную радость, она сказала: «Идем, Иван». Они вошли в спальню, где на полу
259
в банке стояла огромная охапка сладко пахнущих мимоз.
Даша отворила дверцу шкафа, за ее прикрытием разделась, босиком перебежала комнату, залезла под одеяло
и спросила скороговоркой: «Иван, ты любишь меня?»
Даша была несведуща в любовных делах, хотя они занимали ее больше, чем было нужно. То, что произошло
в тот вечер между ней и Иваном Ильичом, – разочаровало Дашу. Это оказалось не тем, ради чего было написано столько поэм, романов и музыки, – этой заклинательной силы, вызывающей восторги и слезы, когда,
бывало, Даша, одна, в пустой Катиной квартире, сидела
за черным «стейнвеем» и вдруг, оборвав, вставала, сунув пальцы в пальцы, и если бы все тело ее не было в эти
минуты холодноватым и прозрачным, как стекло, – то,
что клубилось и кипело в ней, наверно бы, задушило ее.
Даша вскоре тогда забеременела. Она очень любила
Ивана Ильича, но стала гнать его от себя. Потом начались страшные месяцы, – голод и тьма петроградской
осени, дикий случай на Лебяжьей канавке, окончившийся преждевременными родами, смерть ребенка и одно
желание – не жить. Потом – разлука.
Теперь все началось заново. Их чувство было сложнее и глубже былой невесомой влюбленности, в которой
все казалось загадками и ребусами, как в пестро раскрашенном волшебном ящичке с неизвестными подарками.
Оба они много пережили и ничего еще не успели передать друг другу. Теперь любовь их, – в особенности для
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]