Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
Юноша мотнул головой и засмеялся.
– А ведь и верно ты говоришь, – кто кого надует…
Они дураки, а мы умные… Мы-то знаем, за что… –
Он вдруг освободил надувшуюся шею, красивый рот его
исказился. – Мы-то знаем, за что помирать…
Другой, протискиваясь, спросил:
– Ты вот скажи – я кинул гранаты, что я дальше буду, без оружья-то?
Кто-то сиплым шепотом ответил ему:
– А руки у тебя на что? Дурила!
– Товарищи, еще раз повторяю вам всю операцию, –
сказал Рощин. – Мы разделимся на две группы…
Рассказывая, он поглядывал – когда же наконец
в непроглядной тьме за Днепром забрезжит утренняя заря… Плотные тучи скрывали ее. Дальше томить людей
было неблагоразумно.
– Пора. – Он осунул кушак. – Разделяйся. Отворяй
ворота.
Осторожно отворили ворота. Вышли по одному и,
крадучись, дошли до того места, где кончался забор. Отсюда хорошо был виден мост на пелене замерзшей реки.
Перед ним неясно различался бугор предмостного окопа, с пулеметами и, видимо, спящей командой. Второй
такой же окоп находился по другую сторону полотна.
– Бери гранаты… Побежали…
Побежали разом все двадцать три человека молча, из
всей силы, как бегают в лапту, – половина людей –
361
прямо на окоп, другие тринадцать человек – сворачивая
направо к полотну. Рощин старался не отстать. Он видел, как длинные тени в подпоясанных куртках высоко
перепрыгивают через железнодорожную насыпь. Он
свернул туда, за ними. Он понял, что произошла ошибка, – они не успеют добежать до второго окопа, нарвутся на тревогу. За спиной его раздался взрыв, дико закричали голоса, еще, и еще, и еще рвались гранаты…
Первый окоп взят… Не оборачиваясь, захватывая разинутым ртом режущий воздух, он карабкался на насыпь.
Тринадцать человек – впереди него – неслись огромными прыжками… Они подбегали… Навстречу им забилось
бешеной бабочкой пламя пулемета. Будто ветер пронесся над головой Рощина… «Господи, сделай чудо, это бывает, – подумал он, – иначе – только погибнуть…» Он
видел, как тот, – высокий парень с голой шеей, – не
пригибаясь, бросил гранату, и все тринадцать, живые,
свалились в окоп. Он увидел барахтающиеся, хрипящие
тела. Один, бородатый, в погонах, выдираясь, приподнялся и шашкой остервенело колол тех, кто хватался за
него. Рощин выстрелил, – бородатый осел, уронил голову. И сейчас же оттуда полез другой в офицерской шинели, лягаясь и вскрикивая. Рощин схватил его, офицер,
вырвав руки, вцепился ему в шею: «Сволочь, сволочь!» – и вдруг разжал пальцы:
– Рощин!..
362
Черт его знает, кто это был, – кажется, из штаба
Эверта. Не отвечая, Рощин ударил его револьвером
в висок…
И этот окоп был взят. Рабочие поворачивали пулеметы. За Днепром выл паровоз. И по мосту, грохоча, пополз бронепоезд на штурм вокзала.
Солнце давно поднялось и жгло, и не грело. Бронепоезд опять, черно дымя, пошел через мост, перевозя к Захваченному вокзалу людей и оружие. Ребята криками
проводили его из окопов. Дела шли хорошо. Махновская
пехота давно уже переправилась по льду, как мураши,
полезла на крутой берег, сбила полицейские заставы
и рассыпалась по улицам. Не ослабевая, грохотали выстрелы то издалека, то – вот-вот – близко.
– Сашко, ступай на вокзал, найди главнокомандующего и скажи, что мы здесь сидим с пяти утра, зазябли
и не ели, пускай нас сменят, – сказал Рощин парню с голой шеей. Безусое, лишь опушенное кудрявыми волосиками, мужественное и ребячье лицо его было в кровавых
царапинах, – так его давеча обработал дюжий пулеметчик, прощаясь с жизнью.
Сашко прозяб в легкой куртке и резво побежал по открытому месту, хотя в воздухе часто посвистывали пули.
Ему кричали: «Пропадешь, дура… Сашко, папирос принеси…» Он скоро вернулся, присел на корточки перед
363
окопом, кинул товарищам пачку папирос и Рощину передал записку со свежесмазанным штампом: «Ожидайте, пришлю. Махно».
– Вам поклон от Маруси, – сказал он Рощину.
Вадим Петрович от неожиданности разинул рот, с ми-
нуту глядел из окопа на присевшего Сашко.
– Товарищ Рощин, хорошая девочка, повезло тебе,
слышь…
– Ты где видел ее?
– На вокзале шурует… Без нее я бы к Махне и не
пробился. Что делается, ребята, – народу! Не поспевают оружие раздавать… Наш Екатеринослав!
Штаб Махно расположился на вокзале. Батько сидел
в зале I – II класса за буфетной стойкой с искусственными пальмами – с нее смахнули только на пол всякую
стеклянную ерунду – и писал приказы. Каретник хлопал
по ним печатью. Тот, кто получал их, опрометью кидался
прочь. Не переставая вбегали возбужденные люди, требуя патронов, подкреплений, походных кухонь, папирос,
хлеба, санитаров… Иной командир, разъяренный тем,
что уже вплотную подобрался к торгово-промышленному банку, – осталось два шага до двери, – за недостатком огнеприпасов залег, кусая от досады землю, – подходил к батьке и, захватив висящие у пояса гранаты, для
устрашения с грохотом бросал их на стойку:
364
– Ты что тут – богу молишься? В душу, в веру,
в мать, – гони патроны!..
Батько отдавал приказы только тем, кто их требовал.
Устрашающе шевеля челюстями, он делал вид, что распоряжается. На самом деле в голове его была невообразимая путаница. Продирая бумагу, он ставил крестики
на карте города – там, где наступали или отступали части войск. В этом чертовом городе негде было развернуться, всюду теснота, враг – сверху, сбоку, сзади… Таращась на карту, батько не видел ни этих улиц, ни этих
домов. Он терял всякую ориентировку. Игра шла вслепую. Недаром он всегда называл города вредной вещью,
всем заразам – заразой.
Кроме того, тревожила его неопределенность с Мартыненко. Чугай подтвердил, что Мартыненко стрелять
по своим не хочет. Виделся ли Чугай с ним этой ночью
или они сговорились раньше, – действительно, в артиллерийском парке было все спокойно, половина орудийной прислуги разбежалась, и сам Мартыненко, должно
быть, от щекотливости, напился вдребезги пьян. Из его
парка только две полевые пушки стояли у вокзала, брошенные петлюровцами. Махно обрадовался, – пушек он
никогда не захватывал, – приказал выкатить их на проспект и сам дернул за спусковой шнур; лицо его морщинисто засмеялось, когда пушка рявкнула, – люди даже
присели, – и снаряд завыл над высокими тополями.
365
Штаб ревкома помещался на привокзальной площади. Там горели костры, и около них кучками стояли рабочие, прибывающие из всех районов. Члены ревкома знали почти каждого в лицо и откуда он. Выкрикивали
товарищей по заводам и мастерским – металлистов, мукомолов, кожевников, текстильщиков, – рабочие отходили от костров и строились человек по пятьдесят. Если
среди них находился подходящий, – его назначали командиром, или команду принимал кто-нибудь из членов
ревкома. Раздавали винтовки, тут же показывая незнающим – как с ними обращаться. Отряду давалась боевая
задача. Командир поднимал винтовку, потрясал ею:
– Вперед, товарищи!..
Рабочие тоже поднимали эту дорогую вещь, наконецто попавшую им в руки:
– За власть Советов!..
Отряды уходили в сторону Екатеринославского проспекта, в бой.
Рощин протискался к главнокомандующему и подробно рапортовал о занятии предмостных укреплений и
о потерях в личном составе: четверо раненых, один задавленный насмерть. Махно, кусая карандаш, глядел на
коричневое, осунувшееся лицо Рощина с твердым до
дерзости и почти безумным взглядом.
– Хорошо, будешь награжден серебряными часами, – сказал он и на край стойки подвинул лежавшую
366
перед ним карту города. – Гляди сюда. – И повел карандашом линию по крестикам. – Наступление задерживается. Мы доскочили вон куда, – улица, кривой переулок, бульвар… И дальше – вон куда кресты
загибают… Я хочу знать причину – почему топчемся, как
в дерьме? – крикнул он резким, птичьим голосом. –
Ступай и выясни. – На клочке бумаги он нацарапал несколько слов, и Каретник из-под его локтя, дыхнув на
печать, стукнул по подписи. – Можешь расстреливать
трусов, – даю тебе право…
Рощин вышел на площадь, где продолжали строиться
неровными рядами рабочие отряды, раздавались крики
команды и крики «ура!». От дыма костров, на которых
уже кое-где пристроили варить в котлах кашу, у него закружилась голова, и в памяти проплыло: знакомый чугун
со щами, который Маруся, вскочив из-за стола, подхватывала из рук матери, и Марусины зубы, кусающие ломоть душистого хлеба. Ну, ладно!
За Рощиным шли с винтовками Сашко и еще двое из
команды: один – рябой, веселый, плотный, как казанок,
по фамилии Чиж, другой – все время усмехающийся
красивый юноша, с жестоким лицом и подбитым глазом,
прикрытым низко надвинутым козырьком черного картузика, – водопроводчик, называл он себя Роберт. По
Екатерининскому проспекту пришлось пробираться, хоронясь за выступами домов, от подъезда к подъезду. Пули так и пели. Бульвар был пуст, но повсюду за окнами,
367
заваленными тюфяками, появлялись и прятались любопытствующие лица. В подъезде ювелирного магазина
сидел человек в тулупе, – маленькое, высосанное нуждою лицо его было запрокинуто, будто он поднял его
вместе с седой бородой к старому, еврейскому небу, вопрошая: что же это, Господи?
– Ты что тут делаешь? – спросил Чиж.
– Что я делаю? – скорбно ответил человек. – Жду,
когда меня убьют…
– Иди домой.
– Зачем я пойду домой? Господин Паприкаки скажет:
что дороже – твоя паршивая жизнь или мой магазин?..
Так лучше я умру около магазина…
Не успели они отойти, сторож высунул бороду из-за
дверного выступа:
– Молодые люди, там дальше убивают…
Когда дошли до угла, – над головами по штукатурке
резанула очередь пулемета. Нагнувшись, побежали
в боковую улицу и прижались в углублении ворот. Тяжело дыша, увидели и сосчитали: на перекрестке, на мостовой – семь лежащих трупов и отброшенные винтовки.
Здесь нарвался на огонь один из рабочих отрядов.
Роберт, усмехаясь и раздельно, со злобой произнося
слова, сказал:
– Режут с чердака гостиницы «Астория». Предлагаю
ликвидировать эту точку.
368
Предложение показалось дельным. Гостиница «Астория», где два месяца жил Рощин, находилась на той стороне бульвара, подойти к ней можно было только под
огнем. Рощин раскинутыми руками прижал товарищей
к воротам:
– Только по одному, с интервалами, быстро, риска
никакого.
Нагнувшись, почти падая, он пробежал до перекрестка и прилег за труп. С чердака «Астории» стукнуло два
раза. Вскочив, он кинулся зигзагами, как заяц, к тополям, на середину бульвара. С чердака, с опозданием, торопливо застучало, но он был уже в «мертвом» пространстве. Прислонясь к стволу тополя, сняв шапку,
вытер ею лицо, забрал воздуху, крикнул:
– Сашко, беги ты…
В зеркальную дверь гостиницы пришлось постучать
ручными гранатами, – тогда изнутри отвалили комод
и дверь открыли. Роберт оттолкнул солидного швейцара,
завопившего было: «Ромка, куда ты, стервец…» – и кинулся с поднятой гранатой. В вестибюле было полно постояльцами, спустившимися со всех этажей, – при виде
романтически настроенного юноши с гранатой и за ним
еще троих вооруженных публика молча начала удирать
вверх по лестнице. Запыхавшиеся приплющивались
к перилам. Рощин, поднимаясь, узнавал многих. И его
узнали, – если бы можно было убить взглядом, он бы
сто раз упал мертвым. Один только благодушный поме-
369
щик, тот, на чьей шее висели три незамужние дочери,
выйдя с запозданием из своего номера, где он в это время обедал всухомятку, едва не заключил Рощина в объятия, обдав запахом мадеры:
– Голубчик, Вадим Петрович, так это вы, а мои-то
девки трещат, будто какие-то большевики ворвались…
Но слова замерли у него, когда он увидел огромного
Сашко с кровавыми царапинами на щеках, и прикрытый козырьком глаз водопроводчика, и веселого, розового, но мало расположенного к классовому снисхождению Чижа…
Водопроводчик знал в гостинице все ходы и выходы.
Когда взбежали на третий этаж, он повел на черную лестницу и оттуда – на чердак. Железная дверь туда была приотворена… «Здесь они», – прошептал он и, распахнув
дверь, кинулся с такой злобой, будто ждал этого всю жизнь…
Когда Рощин, нагибаясь в полутьме под балками, добежал
до слухового окна, Роберт все колол штыком какого-то человека в шубе, лежавшего ничком около пулемета.
– Я говорил – это сам хозяин!
Когда спускались с чердака, мальчик вдруг сплоховал, у него так задрожали губы – сел на ступени и закрыл лицо картузиком. Сашко, приняв у него винтовку,
сказал грубо: «Ждать нам тебя!» – и Чиж сказал ему:
«Эх, ты, а еще Роберт…» Он вскочил, вырвал у Сашко
свою винтовку и побежал вниз, прыгая через ступени.
Его и Чижа Вадим Петрович оставил стеречь гостиницу.
370
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]