Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
ющийся к куполу, и раскатывающиеся звероподобно под
сводами возгласы дьякона, и бесстрастные детские голоса певчих – все это произвело на Степана Алексеевича
смешанное впечатление: ему стало привычно торжественно, и так же привычно он испытал чувство приниженности, – торчавший независимо интеллигентский
хвостик его сам собою поджался между ног.
Впереди стояло – лицом к алтарю – высокое начальство, диктаторы: десять генералов, низенькие и высокие,
плотные и худые, в белоснежных кителях, с мягкими,
широкими, золотыми и серебряными погонами. Каждый
в согнутой левой руке держал фуражку, правой – при
возгласах дьякона: «Господу помолимся…» – помазывал
себя щепотью по груди. Впереди, отдельно на коврике,
стоял генерал среднего роста, в просторной защитной
куртке, в длинных брюках с лампасами; полуседые, зачесанные назад волосы его были как будто вытерты на
затылке. Гораздо реже, чем другие генералы, он поднимал небольшую, полную, очень белую руку и крестился
медленно, широко, плотно прикладывая щепоть к морщинам слегка откинутого лба.
Степан Алексеевич понял, что это – Деникин. Жадно
разглядывая его, он все же не переставал – но уже совершенно бессознательно – усмехаться тонкими губами
с едким скептицизмом. Один из офицеров, внимательно
наблюдавший за ним, незаметно приблизился и стал рядом. Степан Алексеевич был поглощен противоречивы-
471
ми переживаниями. Его особенно привлекла эта белая
рука генерала Деникина. Кому не знакомы генеральские
руки, их особенная медлительная вялость. Сколько ни
старайся, руке особой важности не придашь, от этих
тщетных попыток, генеральская рука всегда смешна, –
особенно когда начальник снисходительно свешивает ее
вам для рукопожатия или когда он придает своим безмускульным сосискам значительность, сдавая карты или засовывая салфетку за шею. Все это так. Но белая рука
Деникина хватала саму историю за горло, от ее движения армии устремлялись в кровавый бой…
Степан Алексеевич так разволновался от этих мыслей, что не заметил, как окончилась обедня, на амвон
вышел благочинный – низенький старик в очках – и,
глядя на генерала Деникина, начал слово:
– Исторический приказ возлюбленного нашего вождя, главнокомандующего белыми силами Юга России,
генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина, выжжен огненными знаками в каждом сердце русского
православного человека. Главнокомандующий начинает
свой приказ словами: «Имея своей конечной целью захват сердца России, Москвы, сего третьего июля приказываю начать общее наступление…» Господа, не разверзлось ли небо над нами, и глас архангела Михаила
созывает белое, чистое воинство…
Степан Алексеевич почувствовал щипание в носу,
грудь его под размокшей крахмальной манишкой часто
472
задышала, восторг охватывал его. Он видел, как Деникин медленно поднес ладонь ко лбу. Степан Алексеевич
понял внезапно, что должен, должен поцеловать эту руку… И когда, через несколько минут, Деникин, приложась первый к кресту, пошел по ковровой дорожке, –
простенький, с подстриженной седой бородкой, похожий
на уютного дядюшку, – Степан Алексеевич в крайнем
восторге стремительно шагнул к нему. Деникин отшатнулся, заслонился рукой, лицо его болезненно и жалко
исказилось. Его сейчас же заслонили генералы. Степана
Алексеевича кто-то схватил сзади за локти и сильно потянул вниз так, что подогнулись колени.
– Слушайте, слушайте, я хотел…
Офицер, схвативший его, бегал зрачками по его лицу.
– Вы как сюда попали?
– Я хотел только руку…
– Где пропуск?
Офицер продолжал оттирать Степана Алексеевича
в толпу, не выпуская его. Около бокового выхода он
кивком головы подозвал двух мальчишек-юнкеров
с винтовками:
– Взять этого. В комендатуру…
«Как изволите убедиться, дорогой и многочтимый
Иван Ильич, продрали мы до самой Костромы. Нигде по
пути я не отважился высадиться, даже Нижний Новгород не показался мне надежным местом в смысле воен-
473
ных случайностей. В Костроме мы и осели, на окраине
города, над Волгой, в деревянном домишке с калиной
и рябиной, все – честь честью… Городок привольный,
стоит на холмах, как Рим, а уж тишина, а уж дичь!.. – но
это нам и нужно.
Дарья Дмитриевна поправляется, хотя и медленно, –
еще весьма слаба, я ее, как малого ребенка, беру из кровати и выношу во двор. Аппетит у нее, по всей видимости, волчий, хотя говорить она не может, но глазами
показывает: поесть… Кроме глаз, у нее, пожалуй, ничего
не осталось – личико с кулачок, – и часто плачет от слабости, просто так – текут слезы по щечкам. В бреду
и без сознания она пробыла почти три недели, покуда мы
шлепали колесами по Волге. Бред у нее был беспокойный и мучительный, душа ее непрерывно боролась
с какими-то видениями прошлого. Значительную роль,
как это ни покажется удивительным, играло у нее какоето сокровище, какие-то бриллианты, доставшиеся ей
будто бы после какого-то преступления. И весь бред был
в том, что Дарья Дмитриевна разговаривала двумя голосами: один осуждал, другой оправдывался, – тоненький
такой, хнычущий голосок. Не стал бы я вам писать об
этом, кабы не одно случайное и чрезвычайное открытие…
Твердо помня ваш наказ – кормить наших дорогих
больных хорошо – и в этом ставя себе главную задачу,
не раз я впадал в уныние и даже в панику. Время жесткое. Люди или мыслят большими категориями, чувствуя
474
никак не меньше, как в объеме всего земного шара, либо с обнаженнейшим цинизмом спасают свою шкуру.
И в том и в другом случае отсутствует бытовое милосердие: одного человека можно увлечь, другого можно напугать, но разжалобить, попросить фунтиков десять хлеба, ради голодных слез своих, – это обычно не удается.
Лишнее барахлишко, все, что мы захватили, я обменял на хлеб, яйца, рыбку. Сколько раз брало искушение – загнать Дарьи Дмитриевны драповое пальтецо,
в котором она бежала осенью из Самары. Но – удерживался, и не столько из благоразумия, – глядя на осень, –
сколько из-за того, что это пальтецо неизменно присутствовало, как некий, непонятный мне обличитель,
в бреде Дарьи Дмитриевны. Значит, – приходилось прибегать к хитростям, к обману доверчивых душ и прямому
воровству. Выручала опять-таки хиромантия. Нацелишься на пристани на деревенскую бабу с мешком и начинаешь ей точить лясы, ища слабого места. А оно всегда находится, – жизненный опыт великая вещь. Заведешь
разговор про антихриста, – на Волге сейчас о нем много
говорят, особенно выше Казани. Много ли нужно, чтобы
напугать глупую бабу? Нужно, чтобы она тебе поверила,
и уже половина ее мешка – мое…
Не далее, как вчера, в день воскресный, утречком занимался я приведением в порядок туалетов Дарьи Дмитриевны. В Костроме я один, кажется, владею большой
шпулькой ниток – факт немаловажный, к нам даже па-
475
ломничают: пуговицу пришить к штанам или заплаточку
там… Не стесняясь, беру за это разной снедью. Сижу на
крылечке, развернул пальтецо Дарьи Дмитриевны: подкладка на нем, как вы, наверно, помните, фланелевая,
шотландская, в клетку. Вот, думаю, если подкладку снять
и сделать из нее прелестную юбочку? Старая-то у нее –
как решето… А на подкладку загнать что-нибудь поплоше. И так меня одолела эта мысль, – спрашиваю
Анисью Константиновну, она тоже: „Юбка будет хороша, порите…“ Начал я пороть подкладку, – оттуда посыпались бриллианты, большой цены, тридцать четыре камушка… Вот вам и бред наяву! В тот же день показываю
камушки Дарье Дмитриевне. И вдруг вижу, – вспомнила! В глазах у нее – мольба и ужас, и губами что-то хочет выразить… Говорить-то разучилась… Я наклоняюсь
к ее бледным губкам, и пролепетала она первое слово за
время болезни: „Выбросить, выбросить…“
Иван Ильич, без вас ничего не смею. Не знаю – откуда у нее это сокровище и почему оно ей так отвратно,
не знаю, как поступить, – держать дома боюсь и выбросить считаю неразумным. Дарье Дмитриевне побожился,
что, взяв лодку, уплыл на середину Волги и бросил туда
камушки. Она сразу успокоилась, глазки ее просияли,
как будто что-то наконец от себя оторвала прилипшее…
Извините Иван Ильич, что так обо всем пишу подробно, но есмь многословен и болтлив. Исхитритесь –
известите нас о вашем здоровье и о том – зимовать ли
476
нам здесь, в Костроме, или подаваться в Москву?.. За
всем тем остаюсь преданный до гроба вам и Дарье Дмитриевне Кузьма Нефедов…»
– Я взял с собой почту, – сказал Сапожков, влезая
в плетеный тарантас и усаживаясь в сене рядом с Телегиным. – Поздравляю, Иван.
– Грустно это все, Сергей Сергеевич. По своей-то
воле я бы так уж и остался командиром наших качалинцев. Новые люди, новые заботы, – не по мне это все.
– Чего стариком-то прикидываешься?
– Да пройдет, – устал немножко…
Лошади шли рысцой по проселочной дороге, плетушку встряхивало, налево темнел дубовый лес, направо на
жнивье едва различались в сумерках кучки снопов, уложенные крестами. Пахло пшеничной соломой. Высыпали августовские звезды.
– А кто у тебя в бригаде будет начальником штаба?
– Назначат кого-нибудь.
Дорога свернула ближе к лесу, откуда слабо потянуло
сыростью. Лошади начали пофыркивать.
– Мне писем нет, конечно? – спросил Телегин.
– Ой, прости, Иван, тебе письмо.
Иван Ильич сидел – согнувшись, усталый, задремывающий, – вдруг вскинулся:
– Как же ты, ах, Сергей Сергеевич! Где оно?
477
Сапожков долго рылся в сумке. Остановили лошадей
и чиркали спичками, которые шипели и отскакивали.
Телегин взял письмо, – оно было от Кузьмы Кузьмича, – и вертел его в пальцах.
– Толстое какое, сколько написал-то, – шепотом
сказал Сапожков.
– А что? – так же шепотом спросил Телегин. –
Это плохо?
Он выскочил из тарантаса и пошел к лесной опушке.
Там торопливо начал ломать сучья, зажег спичку и дул
на веточки.
– Да ты возьми сноп, он сразу займется. – Сапожков
бегом принес ему пшеничный сноп и отошел. Солома
сразу запылала. Телегин опустился на корточки, читая
письмо. Сапожков видел, как он прочел, рукавом вытер
глаза и опять начал читать. Значит, дело ясное. Сергей
Сергеевич шмыгнул носом, влез в тарантас и закурил.
Сидевший на козлах старик, которому хотелось поскорее
вернуться домой, сказал:
– Как бы на поезд не опоздать, тут дальше дорога, –
один песок, да еще броду искать… Проканителимся…
Сапожков не стал глядеть на Телегина, когда тот подошел к плетушке, тяжело перегнув ее, влез и опустился
в сено. Лошади тронули рысцой. На расстоянии трех
миллионов световых лет над головой Сапожкова протянулся раздваивающейся туманностью Млечный Путь.
Поскрипывало вихляющееся заднее колесо у плетушки,
478
но старик на козлах не обращал на это внимания, – сломается так сломается, чего же тут поделаешь…
Телегин сказал придушенным голосом:
– Какая сила духа у нее. Вечная борьба за обновле-
ние, за чистоту, совершенство… Просто я потрясен…
– Да жива она?
– Ну, а как ты думаешь! В Костроме и поправляется…
Сергей Сергеевич живо обернулся к нему, и оба засмеялись. Сапожков толкнул его кулаком, и Телегин толкнул его.
Потом он подробно рассказал содержание письма, опустив
только случай с бриллиантами. Это были те самые драгоценности, о которых она прошлым летом писала отцу, так
обнаженно борясь за жизнь и вместе уничтожая себя. Видимо, тогда же, в дни ее смятения, Даша зашила камушки
в пальто. И она ни разу не упомянула о них Ивану Ильичу.
Очевидно, забыла – это так на нее похоже, – забыла
и вспомнила только в бреду. И – «выбросить, выбросить», – у Ивана Ильича схватывало горло восторженным
волнением… Конечно, во всей этой истории много было темного, но он никогда и не пытался до конца понимать Дашу.
– Мне одно ясно, Сергей Сергеевич, заслужить любовь женщины, скажем, такой, как Даша, – это большой выигрыш в жизни.
– Да, тебе здорово повезло, я всегда это говорил.
– Ох, как надо постоянно быть на высоте, Сергей
Сергеевич! А ведь – срываешься… Ты ведь тоже, наверно, срываешься?
479
– У меня – совсем другое…
– Неужели у тебя нет вечной тоски – найти такую
женщину, как моя Даша?
– Женщины как-то не играют такой роли в моей
жизни… Я к этим вещам отношусь гораздо проще… Без
хлопот…
– Поехал! Знаю я тебя… Сергей Сергеевич, жизнь
у нас приподнятая: победа или смерть, – к этому все
сведено. И – живем! И еще как живем с этим! В отношениях с женщиной всякие мелочи должны быть устранены… Любовь надо беречь. Всегда будь начеку! Пробовал ты заглядеться в любимые глаза? Это чудо жизни…
Сергей Сергеевич не ответил, понемногу фуражка
его совсем съехала на затылок, – он опять глядел на
Млечный Путь.
– В той стороне где-то есть провал во Вселенной, –
сказал он, – беззвездное, черное место в виде очертания
лошадиной головы… На фотографии это очень страшно.
Настанет время, когда мы поймем, – совершенно просто
и очевидно, – что ужаса непомерного пространства нет.
Каждый атом нашего тела – та же непомерная звездная
система. И в ту и в другую сторону – бесконечность.
И мы сами – бесконечны, и все в нас бесконечно. И воюем мы с тобой за бесконечность против конечного…
Впереди показались неясные очертания огромных деревьев, но оказалось, что это невысокие прибрежные
кусты. Запахло речной сыростью. Плетушка спускалась
480
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]