Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
принцип? – с чесночком да с жирком. Спирт есть, – по
глотку. – Он выжидающе замолчал, и Телегин молчал. – Вы, наверно, принимаете меня за спекулянта
или мешочника?.. Извиняюсь! Я артист. Может быть,
я – не Качалов, не Юрьев, не Мамонт Дальский, упокой господи его черную душу. Вот был великий трагик!
Вообразил, скотина, себя вождем мировой анархии, понравилось ему грабить московские особняки; а уж
в карты с ним, бывало, и не садись… Фамилия моя –
Башкин-Раздорский, небезызвестная в провинции, –
пишусь с красной строчки… – Он ожидал, должно быть,
что Телегин воскликнет: «А! Башкин-Раздорский, ну
как же, очень приятно…» Но Телегин продолжал молчать. – Два сезона играл в Москве, в Эрмитаже и
у Корша… Владимир Иванович Немирович-Данченко
начал уже вокруг меня петли делать. «Э, нет, – отвечаю я ему, – дайте мне, Владимир Иванович, еще поиграть досыта, тогда берите…» В восемнадцатом открылись мы у Корша «Смертью Дантона», – я играл
Дантона… Рыкающий лев, трибун, вывороченные губы,
бык, зверь, гений, обжора, чувственник… Что было!
Какой успех! А дров нет, в Москве темнота, сборов никаких, труппа разбежалась. Мы – пять человек – давай халтурку по провинции, эту же «Смерть Дантона».
В Москве наркомпрос Луначарский нам запретил, а уж
в провинции мы распоясались, – в последнем акте вытаскиваем на сцену гильотину, и мне голову – тюк…
491
Сборы – ну! Публика, не поверите, кричит: «Давай
еще раз, руби…» Играли – Харьков, Киев, – это еще
при красных, потом – Умань – в пожарном сарае, Николаев, Херсон, Екатеринослав. Черт нас понес
в Ростов-на-Дону. Сыграли – успех дикий. Один офицер даже наладил стрелять из ложи в Робеспьера…
И на другой день городоначальник вызывает меня и постарорежимному лезет кулаком в рожу: «Молитесь Богу за главнокомандующего Деникина, а я бы вас повесил… Вон из Ростова в два счета…» Да, тяжело сейчас
с искусством. Мечемся по медвежьим углам, как цыгане. Декорации истрепали вдрызг, стыдно ставить…
Гиль отину нам в Козлове не позволили грузить в вагон, как предмет неизвестного назначения… Пожалуйста! – будем рубить мне голову топором! Спички у вас
есть? А то бы я вам показал: голова у меня в мешке.
В Малом театре, в Москве бутафор сделал, – гений…
А уж эта цензура! Приносишь экземпляр, товарищ читает, читает… Объясняешь: это исторический факт…
Опять он муслит страницы… «А где здесь удостоверено, что это исторический факт?» Показываешь восторженную рецензию Луначарского… Он ее тоже читает… «А нельзя ли вам что-нибудь повеселее
изобразить?» Так, знаете ли, дернет когтями по нервам… Не знаю, что сейчас с нами будет… Едем играть
в Энск, в штаб отдельной бригады…
Неожиданно для него Телегин спросил:
492
– А где же ваша труппа?
– Рядом, в теплушке с декорациями. Робеспьер – на
паровозе, – артист Тинский, слыхали, конечно, лучший
Робеспьер в республике… Это уже будьте покойны:
спирт он из-под земли достанет, – гений! – сейчас же
садится на паровоз, и мы едем спокойно. Так как же, товарищ военный, – закусим? – не откажите…
– Да уж, пожалуй, не откажусь.
– Очень обяжете. – Башкин-Раздорский шарил по
мешкам, кряхтя и шепча: «Куда, ну куда ее засунул…»
В руку Телегина попало яичко, кусок колбасы, сухарь. –
Отыграем в Энске и – в Москву… Спасибо, – поцыганили! На Неглинном проезде, в доме номер пять, во дворе, один армянин устроил закусочную, – гений! Сосиски,
поджарки, все, что хотите. Милиция каждый день –
обыск. В чем дело? – ото всех посетителей пахнет спиртом. Обыскивают и спирт найти не могут, и не найдут…
У него бидон – на четвертом этаже, на чердаке, и присоединен к пустой водопроводной трубе. А внизу – в закусочной – раковина и обыкновенный кран. Открываете
кран, наливаете себе стопочку спирту, и вы дома.
С наслаждением жуя колбасу и чувствуя умиление от
глотка спирта, Телегин сказал ему:
– Я вам постараюсь предоставить все удобства, отдохните, прорепетируйте не торопясь, – и уж дайте нам хороший спектакль. В Энске вы будете моими гостями,
я командир бригады…
493
– У-У-У-У, – тихо затянул Башкин-Раздорский, –
так вот вы кто… А я-то все время смотрел на вас, – ох,
думаю, вот она, моя смерть! Напустили вы страху! – говорю, говорю и сам не понимаю, – почему я еще не под
откосом… Голубчик, сыграем мы вам, сыграем от души,
для себя, по-актерски…
Телегин с вещевым мешком вылез из теплушки. Разбитый керосиновый фонарь едва освещал на перроне несколько человек военных.
– Здравствуйте, товарищи, – сказал Иван Ильич,
подходя к ним. – Поджидаете комбрига? Так это я, Телегин. Извините, что в таком виде…
Пожимая им руки, он с удивлением взглянул на одного – седого, небольшого роста, сухого, строгого, с хорошей выправкой… Когда шли через вокзал на темную площадь, он еще раз покосился на него через плечо, но лица
так и не разобрал. Ивана Ильича усадили в пролетку,
и он долго ехал по непроглядному полю, где пахло свалками. У какого-то длинного дома, похожего на сарай
с высокой крышей, остановились. Здесь Ивану Ильичу
была приготовлена комната, только что выбеленная
и пустая. На подоконнике горела свеча и стояла тарелка
с едой, прикрытая тарелкой. Он бросил мешок на пол,
снял гимнастерку, потянулся и, сев на чисто постеленную койку, начал стаскивать запачканные мелом сапоги.
494
В дверь тихо постучали. «Надо бы сразу задуть свечку, пойдут теперь разговоры, черт, ведь пятый час…» –
с досадой подумал он и ответил:
– Да, войдите…
Быстро вошел тот самый, небольшого роста, седой
военный, притворил за собой дверь и коротким движением поднял прямую ладонь к виску.
Телегин, наступив каблуком на до половины стянутый
сапог, так и остановился, уставился на этого двойника…
– Простите, товарищ, – сказал он, – на перроне не
совсем ловко вышло, но я уж решил представления, вообще дела отложить до завтра… Если не ошибаюсь, вы
мой начальник штаба?
Военный, продолжавший стоять у двери, ответил
коротко:
– Так точно…
– Простите, ваша фамилия?
– Рощин, Вадим Петрович.
Телегин начал беспомощно оглядываться. Раскрыл
рот и несколько раз заглотал воздуху.
– Ага… Значит… – Лицо его задрожало, и он – уже
шепотом: – Вадим?
– Да.
– Понимаю, понимаю… Очень странно… Ты – у нас,
мой начальник штаба… Господи помилуй!
495
Рощин сказал все так же твердо, сухо:
– Иван, я решил теперь же поговорить с тобой, что-
бы не создавать для тебя завтра неловкости.
– Ага… Поговорить…
Иван Ильич быстро натянул полуснятый сапог, поднял с пола и начал надевать гимнастерку. Вадим Петрович, опустив лоб, следил за его движениями, как будто
наблюдая, без нетерпения, без волнения.
– Боюсь, Вадим, что мы несколько не поймем друг
друга.
– Поймем…
– Ты умный человек, да, да… Я горячо тебя любил,
Вадим… Я помню прошлогоднюю встречу на ростовском
вокзале… Ты проявил большое великодушие… У тебя
всегда было горячее сердце… Ах, боже мой, боже мой…
Он подтягивал пояс, вертел пуговицы, шарил в карманах – то ли от величайшей растерянности, то ли
чтобы как-нибудь оттянуть неизбежность тяжелого
разговора.
– Ты, очевидно, рассчитываешь, что мы поменялись
местами, и я, в свою очередь, должен проявить большое
чувство… Есть оно у меня к тебе, очень большое чувство… Так мы были связаны, как никто на свете…
Ну, вот, Вадим, что ты здесь делаешь? Зачем ты здесь?
Расскажи…
– Для этого я и пришел, Иван…
496
– Очень хорошо… Если ты рассчитываешь, что я могу
что-то покрыть… Ты умный человек, – условимся: я ничего не могу для тебя сделать… Тут в корне мы с тобой
разойдемся…
Телегин нахмурился и отводил глаза от Рощина.
А Вадим Петрович слушал и улыбался.
– Ты что-то затеял… Ну, понятно, что… И слух о твоей смерти, очевидно, входит в этот план… Рассказывай,
но предупреждаю – я тебя арестую… Ах, как это все так…
Телегин безнадежно – и на него, и на себя, и на всю
теперь сломанную жизнь свою – махнул рукой. Вадим
Петрович стремительно подошел, обнял его и крепко
поцеловал в губы.
– Иван, хороший ты человек… Простая душа… Рад
видеть тебя таким… Люблю. Сядем. – И он потянул упирающегося Телегина к койке. – Да не упирайся ты. Я не
контрразведчик, не тайный агент… Успокойся, – я с декабря месяца в Красной Армии.
Иван Ильич, еще не совсем опомнясь от своего решения, которое потрясло его до самых потрохов, и еще
сомневаясь и уже веря, глядел в темно-загорелое, жесткое и вместе нежное лицо Вадима Петровича, в черные,
умные, сухие глаза его. Сели на койку, не выпуская рук
друг друга. Вадим Петрович начал рассказывать о всем
том, что привело его на эту сторону, – домой, на родину.
В самом начале рассказа Телегин перебил его:
497
– А где Катя, – жива она, здорова, где она сейчас?
– Я надеюсь, что Катя сейчас в Москве… Мы опять
разминулись с ней, – в Киев я попал слишком поздно,
перед самой эвакуацией… Но я нашел ее след…
– Но она знает, что ты жив и ты у нас?
– Нет… Это и сводит меня с ума…
19
Прошло два месяца.
Наступление армий генерала Деникина остановить
не удалось. Колчак, верховный правитель России, с последним отчаянным усилием нажимал на Урал. В Прибалтике горе-злосчастье взгромоздилось на плечи Седьмой красной армии, отступавшей по непролазной грязи
от генерала Юденича, теряя и Псков, и Лугу, и Гатчину,
и генерал уже отдал приказ по войскам: «Ворваться
в Петроград…»
Советская республика была начисто отрезана от хлеба и топлива. Транспорта едва хватало для перевозки войск и огнеприпасов. Октябрьское небо плакало над русской землей, над голодными и цепенеющими городами,
где жизнь тлела в ожидании еще более безнадежной зимы, над недымившими заводскими трубами и опустевшими цехами, откуда рабочие разбрелись по всем фронтам, над кладбищами паровозов и разбитых вагонов, над
стародревней тишиной соломенных деревень, где осталось мало мужиков, и снова, как в дедовские времена,
499
зажигалась лучина и уже постукивал, поскрипывал коегде домодельный ткацкий станок.
В это ненастное время генерал Мамонтов опять, во
второй раз, прорвался через красный фронт и, громя
тылы и разрывая все коммуникации, пошел со своим
казачь им корпусом в глубокий рейд.
Над потрепанной картой, подклеенной слюнями, сидели Телегин, Рощин и комиссар Чесноков, новый человек (недавно присланный в бригаду на место их комиссара, заболевшего сыпняком), москвич, рабочий,
надорвавший здоровье на царской каторге, истощенный
голодом и раньше времени состарившийся. Поглаживая
залысый лоб, точно у него болело над бровью, он в десятый раз перечитывал очередной оперативный приказ
главкома.
Телегин посасывал трубочку. За последнее время он
бросил вертеть собачьи ножки и пристрастился к трубочке, – ее подарил ему Латугин, добыв на разведке
у белого офицера. Она оказалась утехой и успокоительным средством в тяжелые минуты, – а их за последнее
время было хоть отбавляй, – и, если долго ее не чистить,
уютно посвистывала, вроде как самовар на столе в ненастный вечер.
Вадим Петрович, которому с первого взгляда была
ясна вся бесперспективная истерика приказа, ждал, когда комиссар кончит свои размышления над этим штаб-
500
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]