Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
Всю дорогу он цеплялся к Шарыгину и смешил красноармейцев. Сейчас его обозвали нахалом, и командир
сделал замечание. Так! Латугин высыпал из шапки
в горсть остатки зерна, бросил их в рот.
– Языка надо добыть, что ж без толку по степи кружиться… Тогда будем знать – где фронт сконцентрировался…
– Правильно, – подтвердил Шарыгин, – дельное
предложение.
– Ну, товарищи, по коням!
Сапожков надел шапку, взнуздал лошадь, кряхтя подтянул подпруги и вскочил в седло. Перед рассветом стало подмораживать, и ночь была уже не так темна. Предутренний зеленоватый свет обозначил мутные края
облаков. Ребята, нахохлившись, трусили рысцой.
– Стой! Вон они! – Латугин, роняя шапку, через голову потащил карабин. – Шестеро… семеро! – В зеленоватой мути только его морские глаза могли увидать
что-то совсем неразличимое… – Да нет же, черт, – шипел он съехавшимся разведчикам. – Не туда глядишь,
вон они – чуть брезжут…
Пока торопливо развьючивали пулемет, послышался
топот лошадей и обозначились преувеличенные, неясные очертания всадников.
– Снохачи, клади оружие, сдавайся! – диким голосом
закричал Латугин. Не по-кавалерийски ударил лошадь дулом карабина и поскакал, и, догоняя его, поскакал вслед
281
Шарыгин. «Назад, назад!» – надрывался Сапожков. Приостановившиеся было казаки, – видимо, тоже разведчики, –
повернули коней и стали уходить. Латугин с седла выстрелил несколько раз; под одним, скакавшим позади (остальные
уже едва были видны), лошадь кинулась вбок и повалилась.
Латугин и Шарыгин завертелись вокруг соскочившего человека. «Давай сюда, товарищи!» – звал Латугин, возясь
с ним около упавшей лошади. Когда к нему подбежали, он
уже сидел верхом на казаке и крутил ему руки. «Небольшой,
а какой здоровый дядька…» Казак лежал ничком, щекой
в снегу, и хрипел, морщинисто зажмурив глаза.
Ему приказали встать, толкнули его, перевернули на
спину. Казак начал ругаться забористо, сложно, так,
будто нарывался, чтобы его скорее прикончили. Сапожков, побледнев, ударил его ножнами шашки: «Встань!»
Казак, приподняв голову, дико взглянул на него, встал,
пошатываясь. Был он невелик ростом, покатый в плечах, с широкой, как сияние, бородой, забитой снегом.
– Типун тебе на язык, матерщинник, куродав! – закричал на него Сапожков. – Перед тобой командир полка, отвечай на мои вопросы.
Казак потянул за спиной скрученные ремнем руки.
Круглыми желтыми глазами, поворачивая бороду, глядел на стоящих перед ним. Вдруг облизнул губы.
– Я тебя знаю, – сказал он одному из красноармейцев, румяному и смешливому, – ты Куркина родной племянник, не стыдно тебе?
282
– Тю! И я тебя знаю, Яков Васильевич…
– Яков Васильевич, здравствуй, желанный, – сказал
Латугин, и смешливый красноармеец опять прыснул. –
Чудо бородатое, мы-то вас всю ночь ищем. Какого полка? В составе какого корпуса?
Сапожков, отстранив его, достал карту и начал допрос. Казак отвечал неохотно, потом, видимо, рассудил,
что за разговором можно выгадать время, – краснопузые немного поостынут, можно будет выпутаться, –
и разговорился. Из его слов узнали о прорыве фронта
генералом Татаркиным и о том, что дальнейшее развитие успеха приостановлено доно-ставропольцами и что
сейчас идет кровопролитный бой под Дубовкой, куда
стягиваются и белые и красные.
Конец ниточки был найден. Решили казака отправить
в полк с одним человеком, остальным, не щадя коней,
идти на Дубовку – рапортовать командующему о прибытии качалинского полка. И тут только спохватились –
где же Шарыгин?
– Мишка, – позвал Латугин, – заснул с конями?
Брошенная лошадь Латугина стояла, наступив на повод. Из-под брюха другой лошади, повесившей худую
шею, виднелись странно подогнутые ноги Шарыгина. Он
обхватил седельную подушку, прижался к ней лицом.
– Мишка! – С тревогой Латугин взял его за плечи,
потянул к себе. – Братишка, чего дуришь?
283
Шарыгин откачнулся и тяжело повалился на него.
Лицо его было землистое. Шинель от груди до патронташа набухла кровью. Латугин опустил его на снег, заголил
белый живот его, прижал ладонью кровоточащую рану.
– Ты его угодил шашкой. Эх, Яков, Яков!.. – Латугин сорвал с себя шинель и гимнастерку, от ворота разодрал рубаху, скрутил ее жгутом и живо и ловко стал перевязывать Шарыгину живот.
– Сергей Сергеевич, надо его на хутор везти.
– Позволь, как же…
– Что – как же!.. Я один его довезу и пленного пригоню.
На мертвенном лице Шарыгина выступил пот, закаченные глаза ожили, к ним возвращалось сознание, и изумление, и страх: что такое произошло с ним, – молодое,
никогда не болевшее, сильное тело его сломалось…
– Товарищи, родные, как же мне теперь?
– Снегу, снегу схвати, дурной! – Латугин щипал снег
и клал ему на губы.
Покуда возились с Шарыгиным и перевьючивали пулемет с захромавшей лошади, – стало уже совсем светло, ветер гнал низкие, растрепанные облака, сеющие
мелким ледяным дождичком. За хлопотами не заметили,
как с юга, вместе с клочьями тумана, надвинулись огромные скопления конницы.
От топота ее загудела степь. На рысях проходили колышущиеся колонны всадников, упряжки пушек, чет-
284
верни тачанок. Разведчики глядели на них, держа лошадей в поводу. Уходить было поздно.
Разведчиков заметили, десятка два верхоконных отделились от головы проходившей колонны и вскачь погнали к ним. Оглянувшись, Сапожков видел, как Латугин, серьезный и побледневший, медленно потянул
шашку; смешливый красноармеец, неосмысленно щелкая затвором винтовки, все лицо собрал морщинками,
как от боли…
Передний всадник, в заломленной бараньей шапке,
в плечистой бурке, покрывающей от репицы небольшую
лошадку, что-то закричал и указал на разведчиков. Сапожков выстрелил, и тотчас Латугин, падая на него
с седла, схватил за руку:
– Г…но! Не стреляй! Свои!
Они подскакивали. Фланговые, окружая, стлались на
конях. Высокий человек в бурке налетел на Сапожкова
и так тряхнул за грудь, что тот потерял оба стремени…
– Ослеп!.. Что за люди, какой части?
Черные глаза у него вращались, усы взъерошились,
он едва удерживался, чтобы рукоятью шашки не стукнуть оробевшего Сапожкова.
– Мы качалинского стрелкового полка. Ищем связь
с фронтом.
– Плохо же вы ищете связь с фронтом, когда он у вас
на носу, – остывая, ответил усатый и с треском бросил
шашку в ножны. – Садись, езжай с нами.
285
– У нас раненый, вот в чем дело-то…
– Ах, боже ж ты мой, весь полк у вас такой бестолковый? Подымай раненого на коня, вот к тому здоровому, – указал он на Латугина. – А это что за герой?
– Языка взяли.
– Давай нам языка. (Сапожков заикнулся было, что
языка нужно отослать в полк.) Ах, с вами трудно мне
разговаривать. С вами будет разговаривать начштаба
бригады, надо же иметь понятие. – Он поправил плечом
бурку и пошел крупной рысью так, будто лошадь выплясывала под ним, поблескивая копытами, кидая снег. За
ним поскакали все, – и Латугин с привалившимся к нему Шарыгиным, и насупившийся от стыда и горя в широкую бороду пленный казак, которому развязали руки.
Кавалеристы несказанно удивились вопросу Сергея
Сергеевича: что это за кавалерия, идущая так быстро
в походных колоннах, теперь уже смутно виднеющихся
сквозь туман и дождь?
– Как что за кавалерия? То ж бригада Семена Михайловича Буденного.
– Отдохнули немножко, Дарья Дмитриевна? Что-то
личико озабоченное? С утра-то и не покушали? Так,
так… А я целое ведро молока надоил. Сбегал бы, честное слово, принес, – красноармейцы все съели. Хлеба,
мы накрошили и втроем прититюшили. Вот как животы
набили…
286
Кузьму Кузьмича распирало от переизбытка жизни.
Даша не могла смотреть на его лицо, обритое наголо, –
до того оно было неприличное: маленький суетливый
подбородок и рот, такой откровенный и голый, будто сам
просился, чтобы его прикрыли… Даша проснулась поздно, ни в хате, ни на дворе никого уже не было. В воздухе
пахло оттепелью, хлевами, по камышовым крышам цеплялись клочья тумана. Кузьма Кузьмич увидел ее с соседнего двора, живо перелез через плетень и давай вокруг нее притоптывать, потирая маленькие грязные руки.
– Во-первых, – все хорошо, благополучно, Дарья
Дмитриевна… Супруг ваш на том берегу пруда. Вы изволили крепко спать, не слышали, – была перестрелка.
Казачишки хотели нас пощупать, мы их так стукнули –
они кубарем назад в станицу. Пока что окапываемся…
Бегал я на батарею, – Карл Моор еще не вернулся из
разведки. Проезжала с бочкой Анисья – на ней лица
нет, губы сжаты, нос вострый, не пожелала со мной разговаривать. Таков обзор внешних событий. Что касается
вас, – берите ведро, налейте в ковшик теплой воды из
чугуна, идем доить корову. Ничего нет более успокоительного для души и тела, особенно для мечтательной
интеллигенции, как прикосновение к коровьим соскам.
Даша засмеялась. Но он настаивал:
– Шиллер – Шиллером, а на вашем дворе хозяева
удрали, бросили скотину не поену, не кормлену, не доену. Это непорядок. Идите за ведром.
287
– Я же не умею, Кузьма Кузьмич.
– Вот типичный ответ. Ничего вы не умели, Дарья
Дмитриевна, иголки держать не умели, мужа из-за неуменья едва не потеряли навек. А вот мы надоим молока,
я вас научу, как наводить молочные блины, на лучинках
яичницу жарить. Придет Иван Ильич, голодный, как
зверь. И красавица жена подаст ему сковороду, на ней
сало шипит как бешеное. Он накинется, а вы ему еще –
блинков! Садитесь напротив и глядите на него со спокойной улыбкой, а она ему кажется загадочной, как у Джоконды. Вот какие жены у командиров Красной Армии!
Кузьма Кузьмич настоял на своем, – уж если попала
ему идея какая-нибудь, как шип в голову, лучше было
с ним согласиться. В полутемном хлеву Даша, подобрав
юбку, присела под коровой, – та ее не боднула и не лягнула. Даша помыла теплой водой вымя и начала тянуть
за шершавые соски, как учил Кузьма Кузьмич, присевший сзади. Ей было страшно, что они оторвутся, а он повторял: «Энергичнее, не бойтесь». Широкая корова
обернула голову и обдала Дашу шумным вздохом, горячим и добрым дыханием. Тоненькие струйки молока, пахнущие детством, звенели о ведро. Это был бессловесный,
«низенький», «добрый» мир, о котором Даша до этого не
имела понятия. Она так и сказала Кузьме Кузьмичу –
шепотом. Он – за ее спиной – тоже шепотом:
– Только об этом вы никому не сообщайте, смеяться
будут: Дарья Дмитриевна в коровнике открыла мир неведомый! Устали пальцы?
288
– Ужасно.
– Пустите… (Он присел на ее место.) Вот как надо,
вот как надо… Ай, ай, ай, вот она, русская интеллигенция! Искали вечные истины, а нашли корову…
– Слушайте, а вы сами-то…
– Я? – От возмущения он даже бросил доить.
– Сидите под коровой и философствуете.
– Душенька, вы с бывшим попом лучше и не связывайтесь спорить.
Он взял ведро и вместе с Дашей пошел из коровника
в хату. Там он стал колоть лучинки.
– Философствование есть праздношатание мыслей.
Иоганн Георг Гаман, прозванный северным магом, утверждал: «Наше собственное бытие и существование
других предметов вне нас никак доказаны быть не могут
и требуют только веры…» А если веры нет, значит, и мира нет? И вас и меня нет? И не лучинка это, а – никто?
На ничто яичницу будем жарить?
Он положил лучинки на шесток, из печи выгреб несколько угольков и стал раздувать их.
– Иное дело – философия жизни, Дарья Дмитриевна. Изучи жизнь, познай ее и овладей… Без вмешательства высокого разума жизнь идет по злым путям. Существование мое есть факт, самый несомненный и лично
для меня чрезвычайно важный. И так как я общителен
и любопытен, то хочу все видеть и все понять. И скоро
пойму многое из того, что совершается вокруг нас и с на-
289
ми самими, потому что это – не стихия, но руководится
человеческим разумом. Я вот не могу добиться поговорить с нашим комиссаром. А мне бы не с ним, мне бы
с человеком в штатском пиджачке, вот с такой головой, – посидеть бы часок… Дарья Дмитриевна, сбегайте
на двор, там в глубине – амбарчик, я его давеча заприметил и даже замок на двери сломал. Принесите муки –
ну, горсти две…
Завтрак был готов. Вместо Ивана Ильича, которого
Даша ждала с минуты на минуту, в хату ворвался красноармеец с винтовкой и набитым подсумком.
– Командир приказал, запрягай, грузись… Собирай
барахло! – Он потянул носом, сдвинул шапку на затылок, придерживая винтовку, подошел к печи, взял со
сковороды, сколько мог захватить, горячих блинов, стеснительно подшмыгнул и пошел.
– Товарищ, – крикнула Даша, – товарищ, а что случилось?
– Как что случилось? Взгляните на улицу…
Совсем близко, должно быть на дворе, рвануло с такой силой, что вылетели стекла в обоих маленьких окошечках.
План декабрьского наступления на Царицын был
разработан военными специалистами в ставке Деникина. На огромную важность овладения этим городом указывал один из самых молодых генералов, барон Вран-
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]